А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "На скамейке возле Нотр-Дам" (страница 13)

   Часть вторая
   Возле Нотр-Дам

   Человек не может постоянно пребывать в состоянии душевного подъема, это известно из физиологии. Через некоторое время кора надпочечников, вырабатывающая гормоны стресса (а сильное переживание тоже в каком-то смысле стресс для организма), истощается. Поэтому после своего сидения на ступеньках на острове Святого Людовика мое тело и душа находились в состоянии отупения. Я, как во сне, добрела до сквера возле Нотр-Дам и углубилась в знакомую аллею.
   Когда я подошла к «моей» скамье, двое людей – мужчина и женщина, сидевшие раздельно по краям, как по команде, встали и разошлись в разные стороны. Теперь я была возле скамьи одна. Где-то в отдалении слышались звонкие голоса – это возле стены собора дети всех цветов кожи вместе играли на детской площадке. Их мамы из разных стран, видимо, не боялись, что дети подцепят друг от друга какую-нибудь заразу. По песочной аллее, кивая головками, пересеченными траекториями сходились и расходились голуби. Возле урны стояла пожилая дама и кидала им кусочки хлеба. Голуби не дрались, только парочка самых сильных подскакивала и взмахивала крыльями, чтобы ухватить кусок вперед других. Около меня же будто образовалось разряженное пространство. Никто не покушался сесть на «мою» скамью. Я поняла, почему вставшие со скамьи мужчина и женщина сидели по краям. В середине было мокро. Как раз в этом месте между деревьями оказался небольшой просвет, и очевидно, прошедший недавно небольшой дождик воспользовался этим, чтобы намочить скамью. А ведь я совсем его не заметила!
   Я провела рукой по волосам. Действительно, они были влажные. В каком же состоянии я шла, если не заметила, что на меня капает водичка с неба! Я подняла вверх лицо. Недаром же ОН тогда говорил, что в Париже нужно одеваться капустой – дождь и солнце сменяют друг друга по несколько раз на дню. Какая мука в этих неотвязных воспоминаниях… Нет, неправильно говорят, что если Бог хочет наказать, то он отнимает разум. Память – вот главное мучение.
   А ведь я стремилась испытыть эту муку, я страстно хотела этого в Москве, я для того сюда и приехала, чтобы в воспоминаниях снова пережить те прекрасные дни, чтобы снова заполнить душу любовью.
   Я наклонилась и провела по сиденью пальцем. Края скамейки были как прежде – сухие, прохладные, гладкие. Но мне не хотелось садиться с краю. Кто-нибудь придет и сядет на свободное место, нарушив мое уединение. И с ним, я отчетливо это помнила, мы сидели в центре. Вот здесь, где сейчас царствовало темное пятно, я тогда, будто кролик, прижалась к груди своего друга.
   В сумке у меня лежала свернутая газета. Не знаю зачем, я захватила ее с собой в самолете. Я вытерла носовым платком скамью и аккуратно постелила газету. Уселась. Закрыла глаза и попыталась вызвать к жизни воспоминания. Мы ели мороженое. На дне его белой сумки лежала бутылочка кока-колы. Я захотела пить. Он ключом поддел пробку, она отскочила и ребром покатилась по этому песку, описывая полукруг. Моя память сама бежала по одному и тому же полукругу. Скамейка, пробка, профиль Нотр-Дам, и он сидит, небрежно склонившись ко мне, положив на мое плечо свою легкую руку. Я и сейчас, словно собака, готова была лизать эту руку.
   Я поймала себя на том, что сижу с закрытыми глазами. У меня не было желания видеть мир. Я вдыхала влажный, такой чудесный воздух, который не смогла бы описать, когда жила в Москве, но который прекрасно вспомнила теперь – он и тогда был таким же, – и мне казалось, будто я сижу закутанная в этот воздух, как в ткань.
   Вдруг я услышала шорох, возникло ощущение движения рядом. Глаза открылись сами собой. Я повернула голову. На «моей» скамье с краю сидел старик. Он был страшно худ, вельветовая куртка болталась на нем, но на ногах были прекрасные начищенные ботинки, а морщинистую шею украшал пестрый шейный платок. Рост старика было трудно определить. Между колен у него стояла черная палка, а загорелую лысую голову с одного бока прикрывал фетровый берет. Такие старики до сих обожают существовать на Монмартре.
   Ему, наверное, лет сто, не меньше, – я инстинктивно отодвинулась подальше.
   – Простите, мадемуазель, если помешал, – сказал старик и внимательно посмотрел сначала на меня, а потом на мою газету.
   – Нет, ничего. – Как-то уже было неприлично снова закрывать глаза.
   – Простите, мадемуазель. Вы, наверное, русская?
   – Откуда вы знаете?
   Он засмеялся и сухим сморщенным пальцем указал вниз и вбок:
   – Газета.
   Я посмотрела: действительно, из-под края моего пальто явственно было видно название без первых нескольких букв: «…овский комсомолец».
   Я согласилась:
   – Да, русская.
   – Откуда вы?
   – Из Москвы.
   Старик посмотрел на меня нежно, будто я владела сокровищем. Его лицо, все в темных пятнышках и морщинах, сморщилось, как у маленькой обезьянки. Палец, указывающий на газету, дрожал:
   – И эта газета из Москвы?
   – Наверное. Из самолета.
   Он повернулся ко мне с улыбкой. Сквозь прорезь его рта виднелись очень белые вставные зубы.
   – Вы не подарите мне ее?
   Я немного опешила. Газеты мне было совершенно не жалко, но неудобно было вытаскивать из-под себя. И, кроме того, влажная скамейка… Я развела руками:
   – Но я на ней сижу.
   Он замахал на меня смуглыми лапками.
   – О, я вас не тороплю! Нисколько! Просто когда будете уходить, оставьте газету на скамейке.
   Черт бы побрал этого старика! Теперь мне уж никак было не сосредоточиться на своих воспоминаниях. Он заметил мое недовольство.
   – Простите еще раз, – сказал он огорченно. – Я вас отвлек от ваших мыслей.
   Я внутренне скривилась, но в то же время посмотрела на старика внимательней. У него был мутный от времени взгляд, но в целом глаза его были ласковыми. Он был совсем не похож на тех противных, занудливых стариканов, пара-тройка которых жила в моем подъезде. Те могли бы меня запросто придушить в лифте просто за то, что я была их гораздо моложе.
   Машинально я поправила полу своего пальто, и шелковистая ткань под пальцами напомнила мне о даме, это пальто подарившей. Незнакомая женщина сделала мне дорогой подарок, а я не хочу поговорить с этим человеком несколько минут. Мне стало стыдно.
   – Вы любите Россию, месье? – повернулась я к старику и увидела, что от моего вопроса у него слегка зашевелились белые волоски на висках.
   – Мадмуазель, я русский! Правда, в России никогда не был, но я люблю русское. В том числе читать русские газеты.
   – Что же интересного в газетах? – Я даже не помнила, когда в последний раз читала газету. Этот «… комсомолец» и то не читала. Просто зачем-то засунула его в сумку. Наверное, я вообще это сделала машинально, ничего не соображая. В Париж я летела сама не своя.
   – Мне все интересно! – Он как-то хитренько взглянул на меня, и я увидела, что глаза у него не русские – мутно-коричневые, миндалевидные.
   – Вы, наверное, потомок эмигрантов первой волны? – из вежливости спросила я.
   – По-то-мок? – сказал он это слово нараспев. – Я – не потомок. Я – русский.
   – Ну, ваши родители, наверное, из России? – Вообще-то мне не было никакого дела, откуда его родители.
   Он немного замялся.
   – Не знаю, как сказать. Мои родители – русские. Из Харькова. Харьков до революции принадлежал России, а сейчас – Украине. Так что я не знаю, как правильнее сказать, откуда я родом. – Он помолчал. – Я уже давно не работаю. Я прихожу сюда знакомиться с русскими туристами.
   – Зачем? – вырвалось у меня.
   – Чтобы не забыть русский язык.
   – Вы преподаватель?
   – Нет, мадмуазель. Я просто не хочу забыть русский язык. Потому что я – русский.
   Угу. Хорошо, что он никогда не был в России. Он мог бы разочароваться. Насколько я знала, его соотечественники в последнее годы разговаривали на бог знает каком языке, только не на том русском, который он, по-видимому, любил.
   – Неужели у вас в Париже нет русских знакомых? Я имею в виду таких людей, кто живет здесь, как и вы, с рождения?
   Он отвернулся от меня и посмотрел куда-то в даль сквера.
   – Есть, мадмуазель. Но не все хотят иметь со мной «коннесанс».
   – Знакомство? Почему?
   По-моему, он нарочно сделал вид, что заснул. Я наклонилась и заглянула ему в глаза. Но он не спал, он смотрел в глубь себя.
   – Месье? Все в порядке?
   – Вам скажу. – Он испытывающе взглянул на меня. – У вас красивое, доброе лицо.
   Красивое, доброе лицо? У меня?
   Старик спросил:
   – Вы знаете, на каком месте сидите?
   Я задумалась над его вопросом. Что-то в этом человеке все-таки располагало. Я знаю, вы можете подумать «Кукушка хвалит петуха…» и тому подобное. Нет, это было вовсе не «красивое, доброе лицо». Я уже не жалела, что он отвлек меня от моих мыслей. Наоборот, я уже почти хотела рассказать ему свою историю. Она еще не рвалась из меня наружу, но я уже перестала относиться к ней, как к великой тайне. Я собиралась сказать ему, что в последние несколько недель моей жизни я только и делаю, что рвусь сюда, чтобы воскресить в своей памяти счастливые минуты. Но он не дождался моей исповеди. Следующий его быстро заданный вопрос снова поставил меня в тупик.
   – Вы такая юная, – я уже готова была поверить, что с высоты восьмидесяти или девяноста лет мои собственные тридцать четыре могут показаться детским садом. – Вы, наверное, не знаете, что такое коллаборационизм?
   Я удивилась. Пожалуй, даже больше, чем если бы он спросил меня о том, что такое коммунистическая партия.
   Вообще-то я что-то слышала о коллаборационистах – тех людях, кто сотрудничал с немецким оккупационным режимом в годы Второй мировой войны. Но кого сейчас это может интересовать? Даже моя мама родилась уже после войны. Я попыталась вспомнить, что я когда-либо видела или читала об оккупационном Париже. Люди сидят в уличных кафе – точно так же, как и до войны, только много немецких офицеров. Открыты все кабаре, соглашательское правительство заседает где-то в Виши – на память пришла марка известной косметической фирмы…
   Старик смотрел на меня со странной настойчивостью во взгляде.
   – Вижу, вы все-таки не знаете, на каком месте мы с вами находимся, – повторил свою странную фразу старик.
   Я огляделась. Место выглядело прелестным: дождика не было и в помине, сквозь поредевшую осеннюю листву опять светило солнце. Вокруг нашей скамейки снова ходили во всех направлениях влюбленные парочки, воркуя, как все еще подбирающие крошки голуби.
   – Да. Вы ничего не знаете, – все бормотал он.
   Я молча ждала.
   – Мадмуазель, – он снова хитро посмотрел на меня. – Двести лет назад на этом самом месте был морг. Я видел его изображение на старинных гравюрах. Мрачное здание.
   Меня передернуло. Я не могла поверить: элегантный, так я бы его назвала, сквер позади самого знаменитого собора Парижа – и вдруг… Невольно я отодвинулась от своего собеседника. А он, наоборот, нагнулся ко мне, взял меня за руку своей птичьей лапкой и зашептал мне в лицо, брызгая слюной.
   – Да, да, мадмуазель, здесь был морг. – Мне стало жутко. Он, наверное, был сумасшедшим, этот старикан! – Все, кому я рассказываю эту историю, торопятся уйти, – вздохнул он. В его глазах появилась муть, похожая на слезы. Он оттолкнул мою руку.
   – Идите, мадемуазель, я вас не держу!
   Внутренне содрогаясь, я сказала:
   – Ну, что вы! Я вовсе не боюсь! Я как раз очень хочу услышать вашу историю!
   – Так слушайте! – Он согнулся на скамейке, сомкнув руки на своей палке, стоящей между его колен, опустил голову. Он больше не смотрел на меня, говорил, будто сам с собою. А я видела только его берет и обсыпанные крупной перхотью плечи вельветовой куртки. – Да, здесь был морг, но место это не было невеселым. Трупы, свезенные за ночь со всего Парижа, складывали у той стены, на задах собора, и многие зеваки, которым утром нечего было делать, прогуливались сюда, на Ситэ, и специально заходили во двор, чтобы поглазеть на мертвецов. Удивительно, но некоторые люди радовались, когда обнаруживали здесь своих знакомых. Они радовались тому, что те уже никогда не смогут причить им вред.
   Я будто заново обвела взглядом так полюбившийся мне сквер. Я всегда думала, что это прекрасное, благостное место, а оказалось, что земля, на которой стояла моя любимая скамейка, вся была пропитана смертоносным духом. Какой ужас! Я сделала попытку встать. Старик почувствовал это, хотя ко мне не повернулся.
   – Оставьте, мадемуазель. Не надо бояться этого места. Весь вопрос в том, как относиться к тому, что я вам рассказал. Представьте солнечное парижское утро. Тогда ведь не было телевидения, Интернета. Сюда приходят люди за новостями. Все жадно глядят на мертвецов, а кое-кто отпускает шуточки…
   Мои глаза вдруг закрылись сами собой.
   – Нет, шуток в то утро не было, – сказала я, неизвестно почему.
   – Не было? Вы уверены? – Он неожиданно быстро повернулся ко мне. Я не увидела это, а почувствовала. Да. Точно. Никакого сквера не было и в помине. На этом месте был просто двор, ограниченный забором и каменной стеной.
   Я ясно видела, что в глубине двора, в ряду вместе с другими телами, у каменной стены я лежу с закрытыми глазами в каких-то мокрых, тяжелых тряпках. И по двору среди других людей идет немолодая женщина. В руках ее плетеная кошелка с луком и помидорами. Она оглядывается на землю по сторонам, она явно ищет кого-то, и в этой женщине, бледной, растрепанной, со страданием на лице, я узнаю свою мать. Вот, прижимая ко рту кулак, она склоняется надо мной, из кошелки снарядами падают луковицы, падают, ударяясь в мою грудь, живот. Мне не больно. Она опускается передо мной на колени. Гладит пальцами мой лоб. Мне это приятно. В отдалении полукругом выстраиваются люди. Все смотрят на нас, причем я не чувствую ни боли, ни веса, ни ее слез, которые струятся сначала по ее лицу, а потом капают на мое.
   – Доченька! Доченька!
   Я слышу в толпе перешептывания. Звучат и отдельные голоса:
   – Кого это она нашла?
   Толпа придвигается ближе.
   – Дочку. Дочь.
   Потом мужской голос:
   – Что она с собой сделала?
   – Ее бросил возлюбленный, и она умерла.
   Видение было явственным, как ночной кошмар. Я с силой затрясла головой, чтобы его прогнать. Старик понимающе спросил:
   – Вы что-нибудь видели?
   Я тяжело дышала. Что это было? Галлюцинация, сон? Меня затошнило. Он усмехнулся:
   – Здесь заколдованное место. Каждый здесь видит что-то свое. Страшное свое, чего большинство боится.
   – Вы тоже здесь что-то видите? – Я еще не могла прийти в себя.
   – Одно и то же. Уже много лет. Всегда ненавижу это смотреть. Это страшно. Но когда не прихожу сюда долго, я тоскую.
   – Расскажите мне, что вы видите. – Мне вдруг ужасно захотелось это узнать. В жизни не бывает случайных встреч, и если мне довелось здесь увидеть этого старика…
   Я решила выспросить его до конца.
   – Вы хотите знать, что я вижу, мадемуазель… – Он закрыл лицо сухими ладонями, опершись о колени локтями. Его палка упала на землю, но я не торопилась ее поднимать – боялась спугнуть. Я едва слышала его голос: – Я вижу прекрасный весенний день. Я молод и красив, мне двадцать лет. У меня есть семья – отец и мать. Брат и сестра, они меня моложе. Мы живем в небольшой квартирке на холме. Сейчас там живут состоятельные люди, а тогда, в войну, там толклись бедняки, проститутки, небогатые клерки, артисты. Художников тоже было хоть отбавляй. Немцы не особенно к нам туда лезли. Зимой, если шел дождь, на брусчатке становилось очень скользко. Им было не проехать туда на машине.
   Я изумилась:
   – Вы помните немцев?
   Старик гордо выпрямил спину и посмотрел на меня с достоинством:
   – Мадемуазель. Если в сорок третьем году мне было двадцать лет, следовательно, я родился в одна тысяча девятьсот двадцатом году.
   – Вы замечательно выглядите, – ляпнула я, хотя, вероятно, это звучало очень глупо. Но старик принял мой комплимент:
   – Правда? Не врете?
   – Истинная правда, – заверила его я.
   – Вам воздастся, – покровительственно махнул он рукой.
   – А что же было дальше в вашем видении?
   – Всегда одно и то же. – Губы его нервно дернулись. – Нечего есть, не на что жить. Отец работал в русской газете. Она, естественно, закрылась. У нас было много русских друзей. Из Харькова, из Петербурга, из Киева… Мы не успели уехать, как другие. Но если бы мы уехали, они все потом не отвернулись бы от меня.
   – Кто они? – Я его совсем не понимала.
   – Все! Все это чертово так называемое русское общество.
   – От вас отвернулись русские?
   Мне уже мерещились отряды Сопротивления, измена, предательство, Луи де Фюнес с компанией в старом фильме «Большая прогулка». Мне и в голову прийти не могло, что вот здесь, в современном Париже, кто-то еще может сидеть на скамейках и вспоминать годы оккупации. Для меня это было все равно что эпоха Ивана Грозного.
   – Я ведь пошел служить в полицию.
   – В немецкую? – ахнула я. Господи, боже мой, оказывается, передо мною живой полицай.
   – Ну, что вы, – старик поморщился. – В Париже не было немецкой полиции. В Париже было гестапо, а полиция была своя, местная, французская.
   – И вы сотрудничали с немцами?
   – Никоим образом. Иначе после войны меня бы арестовали и посадили в тюрьму. Нет, моя дорогая, я не сотрудничал с немцами.
   – Так что же тогда? – Я не могла его понять.
   – Слушайте. Смотрите! – Он указал своей сморщенной лапкой куда-то вперед. – Я работал в полиции. Немцы, англичане, американцы – ворам и убийцам все равно. Какой бы ни был режим – вор встретит вас на улице и отберет кошелек. Ему хорошо – вам плохо. Так было и будет всегда.
   Я слушала.
   – В тот день, – продолжал старик, – я работал целые сутки. Я очень устал, но был доволен. Мы поймали банду воров. Негодяи, они воровали у людей кошельки. Человек зайдет выпить вина. Расслабится. Или дамские сумочки, ну, вы понимаете. У моей матери тоже однажды украли кошелек. И вот мы их поймали, и я как раз записывал все на бумагу. После этого их должны были отправить в тюрьму. Они были в чем-то похожи на нас, на сыщиков. Молодые, злые, наверное, тоже голодные. Разница была в том, что, если бы мы их не поймали, они бы пошли ужинать в ресторан, а мы, голодные, отправились бы домой. Но, к несчастью, мы их поймали. Мы бежали за ними по улицам. Взбирались на лестницы. Прыгали вниз – все было, как в кино… – Он замолчал.
   – Но все-таки что же было дальше?
   – Приехал офицер из гестапо. Он хорошо говорил по-французски. Спросил у меня, кого мы задержали. Я объяснил. К несчастью, один из этих воров украл бумажник и у кого-то из немецких офицеров. И сейчас этот бумажник лежал на моем столе в качестве доказательства.
   – Сколько человек вы задержали? – спросил меня офицер.
   – Пятерых, господин офицер, – ответил я.
   – Я заберу их с собой, – сказал он, и тон его был такой, что я не посмел ему возразить. Я подумал, что, может быть, они хотят провести собственное расследование. Что-нибудь в таком духе…
   Мне показалось, что я догадалась, что будет дальше.
   – Они привезли арестованных вот сюда, – старик показал на то место, которым я любовалась полчаса назад. – К стене собора. Быстро зачитали обвинение на двух языках – по-немецки и по-французски и расстреляли здесь всех пятерых.
   Мы долго молчали. Старик смотрел на стену, и я не сомневалась, что он снова видит эту картину.
   – Печально, – сказала я наконец. – Но при чем здесь вы? Не вы же их расстреливали?
   Старик помедлил с минуту, потом посмотрел на меня.
   – Французы меня ни в чем и не обвинили. Но русские, все, кого я знал и кому стала известна эта история, отвернулись от меня. Моя невеста, русская, из Москвы, не захотела за меня выйти. И даже спустя много лет они не хотели со мной разговаривать.
   – Всю жизнь? – Это не укладывалось у меня в голове.
   – Да, всю жизнь.
   – Но ведь вы были ни в чем перед ними не виноваты?
   Он вздохнул и потер лоб.
   – Не знаю, мадмуазель.
   – И вы прожили свою жизнь, все время думая об этом?
   – Нет, сначала я тоже обиделся на них. Не думал, не вспоминал. Женился на француженке, переменил свою фамилию на ее, завел друзей среди французов, из полиции ушел. Жизнь опять кипела вокруг. Но вот выросли дети, умерла жена. И я теперь опять хожу к этой стене. Те парни, они, конечно, были виноваты. Но вот их давно уже нет, а я есть. Но я не могу сказать, что я счастлив, что прожил свою жизнь, а они нет.
   Я не знала, что ответить на это.
   – Я стал ходить в русскую церковь, искать знакомых. Молодые, такие как вы, не хотели меня слушать. У всех свои дела. Ровесников почти не осталось. Но те, кто есть, до сих пор не хотят разговаривать со мной.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация