А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Русские сказки" (страница 4)

   Ведьма и Солнцева сестра

   В некотором царстве, далеком государстве жил-был царь с царицей, у них был сын Иван-царевич, с роду немой. Было ему лет двенадцать, и пошёл он раз в конюшню к любимому своему конюху. Конюх этот сказывал ему всегда сказки, и теперь Иван-царевич пришёл послушать от него сказочки, да не то услышал.
   – Иван-царевич! – сказал конюх. – У твоей матери скоро родится дочь, а тебе сестра; будет она страшная ведьма, съест и отца, и мать, и всех подначальных людей; так ступай, попроси у отца что ни есть наилучшего коня – будто покататься, и поезжай отсюда куда глаза глядят, коли хочешь от беды избавиться.
   Иван-царевич прибежал к отцу и с роду впервой заговорил с ним; царь так этому возрадовался, что не стал и спрашивать, зачем ему добрый конь надобен. Тотчас приказал что ни есть наилучшего коня из своих табунов оседлать для царевича.
   Долго-долго он ехал; наезжает на двух старых швей и просит, чтоб они взяли его с собой жить. Старухи сказали:
   – Мы бы рады тебя взять, Иван-царевич, да нам уж немного жить. Вот доломаем сундук иголок да изошьем сундук ниток – тотчас и смерть придёт!
   Иван-царевич заплакал и поехал дальше. Долго-долго ехал; подъезжает к Вертодубу и просит:
   – Прими меня к себе!
   – Рад бы тебя принять, Иван-царевич, да мне жить остаётся немного. Вот как повыдерну все эти дубы с кореньями – тотчас и смерть моя!
   Пуще прежнего заплакал царевич и поехал всё дальше да дальше. Подъезжает к Вертогору, стал его просить, а он в ответ:
   – Рад бы тебя принять, Иван-царевич, да мне самому жить немного. Видишь, поставлен я горы ворочать; как справлюсь с этими последними – тут и смерть моя!
   Залился Иван-царевич горькими слезами и поехал ещё дальше.
   Долго-долго ехал; приезжает наконец к Солнцевой сестрице. Она его приняла к себе, кормила-поила, как за родным сыном ходила. Хорошо было жить царевичу, а всё нет-нет да и сгрустнётся: захочется узнать, что в родном дому деется. Взойдёт, бывало, на высокую ropy, посмотрит на свой дворец и видит, что всё съедено, только стены остались! Вздохнёт и заплачет.
   Раз этак посмотрел да поплакал – воротился, а Солнцева сестра спрашивает:
   – Отчего ты, Иван-царевич, нынче заплаканный?
   Он говорит:
   – Ветром в глаза надуло.
   В другой раз опять то же; Солнцева сестра взяла да и запретила ветру дуть.
   И в третий раз воротился Иван-царевич заплаканный; да уж делать нечего – пришлось во всём признаться, и стал он просить Солнцеву сестрицу, чтоб отпустила его, добра молодца, на родину понаведаться. Она его не пускает, а он её упрашивает; наконец упросил-таки, отпустила его на родину понаведаться и дала ему на дорогу щётку, грёбенку да два моложавых яблочка: какой бы ни был стар человек, а съест яблочко – вмиг помолодеет!
   Приехал Иван-царевич к Вертогору, всего одна гора осталась; он взял свою щётку и бросил во чисто поле: откуда ни возьмись вдруг выросли из земли высокие-высокие горы, верхушками в небо упираются, и сколько тут их – видимо-невидимо! Вертогор обрадовался и весело принялся за работу.
   Долго ли, коротко ли – приехал Иван-царевич к Вертодубу, всего три дуба осталось; он взял гребёнку и кинул во чисто поле: откуда что – вдруг зашумели, поднялись из земли густые дубовые леса, дерево дерева толще! Вертодуб обрадовался, благодарствовал царевичу и пошёл столетние дубы выворачивать.
   Долго ли, коротко ли – приехал Иван-царевич к старухам, дал им по яблочку; они съели, вмиг помолодели и подарили ему платочек: как махнешь платочком – станет позади целое озеро!
   Приезжает Иван-царевич домой. Сестра выбежала, встретила его, приголубила.
   – Сядь, – говорит, – братец, поиграй на гуслях, а я пойду – обед приготовлю.
   Царевич сел и бренчит на гуслях; выполз из норы мышонок и говорит ему человеческим голосом:
   – Спасайся, царевич, беги скорее! Твоя сестра ушла зубы точить.
   Иван-царевич вышел из горницы, сел на коня и поскакал назад; а мышонок по струнам бегает: гусли бренчат, а сестра и не ведает, что братец ушёл. Наточила зубы, бросилась в горницу, глядь – нет ни души, только мышонок в нору скользнул. Разозлилась ведьма, так и скрипит зубами, и пустилась в погоню.
   Иван-царевич услыхал шум, оглянулся – вот-вот нагонит сестра; махнул платочком – и стало глубокое озеро. Пока ведьма переплыла озеро, Иван-царевич далеко уехал. Понеслась она ещё быстрее… вот уж близко!
   Вертодуб угадал, что царевич от сестры спасается, и давай вырывать дубы да валить на дорогу – целую гору накидал! Нет ведьме проходу! Стала она путь прочищать, грызла, грызла, насилу продралась, а Иван-царевич уж далеко. Бросилась догонять, гнала, гнала, ещё немножко… и уйти нельзя!
   Вертогор увидал ведьму, ухватился за самую высокую гору и повернул её как раз на дорогу, а на ту гору поставил другую. Пока ведьма карабкалась да лезла, Иван-царевич ехал да ехал и далеко очутился.
   Перебралась ведьма через горы и опять погналась за братом… Завидела его и говорит:
   – Теперь не уйдёшь от меня!
   Вот близко, вот нагонит! В то самое время подскакал Иван-царевич к теремам Солнцевой сестрицы и закричал:
   – Солнце, Солнце! Отвори оконце.
   Солнцева сестрица отворила окно, и царевич вскочил в него вместе с конём.
   Ведьма стала просить, чтоб ей выдали брата головою; Солнцева сестра её не послушала и не выдала. Тогда говорит ведьма:
   – Пусть Иван-царевич идёт со мной на весы, кто кого перевесит! Если я перевешу – так я его съем, а если он перевесит – пусть меня убьёт!
   Пошли; сперва сел на весы Иван-царевич, а потом и ведьма полезла: только ступила ногой, так Ивана-царевича вверх и подбросило, да с такою силою, что он прямо попал к Солнцевой сестре в терема; а ведьма-змея осталась на земле.

   Верлиока

   Жили-были дед да баба, а у них были две внучки-сиротки – такие хорошенькие да смирные, что дед с бабушкой не могли ими нарадоваться.
   Вот раз дед вздумал посеять горох; посеял – вырос горох, зацвёл. Дед глядит на него, да и думает: «Теперь буду целую зиму есть пироги с горохом». Как назло деду, воробьи и напали на горох. Дед видит, что худо, и послал младшую внучку прогонять воробьев. Внучка села возле гороха, машет хворостиной да приговаривает:
   – Кишь, кишь, воробьи! Не ешьте дедова гороху!
   Только слышит: в лесу шумит, трещит – идёт Верлиока, ростом высокий, об одном глазе, нос крючком, борода клочком, усы в пол-аршина, на голове щетина, на одной ноге – в деревянном сапоге, костылём подпирается, сам страшно ухмыляется. У Верлиоки была уже такая натура: завидит человека, да ещё смирного, не утерпит, чтобы дружбу не показать, бока не поломать; не было спуску от него ни старому, ни малому, ни тихому, ни удалому.
   Увидел Верлиока дедову внучку – такая хорошенькая, ну как не затрогать её? Да той, видно, не понравились его игрушки: может быть, и обругала его – не знаю; только Верлиока сразу убил её костылем.
   Дед ждал-ждал – нет внучки, послал за нею старшую. Верлиока и ту прибрал. Дед ждёт-пождёт – и той нет! – и говорит жене:
   – Да что они там опозднились? Пожалуй, с парубками развозились, как трещотки трещат, а воробьи горох лущат. Иди-ка ты, старуха, да скорей тащи их за ухо.
   Старуха с печки сползла, в углу палочку взяла, за порог перевалилась, да и домой не воротилась. Вестимо, как увидела внучек да потом Верлиоку, догадалась, что это его работа; с жалости так и вцепилась ему в волосы. А нашему забияке то и на руку…
   Дед ждёт внучек да старуху – не дождётся; нет как нет! Дед и говорит сам себе: «Да что за лукавый! Не приглянулся ли и жене парень чернявый? Сказано: от нашего ребра не ждать нам добра; а баба всё баба, хоть и стара!» Вот так мудро размысливши, встал он из-за стола, надел шубку, закурил трубку, помолился Богу, да и поплёлся в дорогу Приходит к гороху, глядит: лежат его ненаглядные внучки – точно спят; только у одной кровь, как та алая лента, полосой на лбу видна, а у другой на белой шейке пять синих пальцев так и оттиснулись. А старуха так изувечена, что и узнать нельзя. Дед зарыдал не на шутку, целовал их, миловал да слёзно приговаривал.
   И долго бы проплакал, да слышит: в лесу шумит, трещит – идёт Верлиока, ростом высокий, об одном глазе, нос крючком, борода клочком, усы в пол-аршина, на голове щетина, на одной ноге – в деревянном сапоге, костылём подпирается, сам страшно ухмыляется. Схватил деда и давай бить; насилу бедный вырвался да убежал домой. Прибежал, сел на лавку, отдохнул и говорит: «Эге, над нами строить штуки! Постой, брат, у самих есть руки… Языком хоть что рассуждай, а рукам воли не давай. Мы и сами с усами! Задел рукой, поплатишься головой. Видно тебя, Верлиока, не учили сызмала пословице: делай добро – не кайся, а делай зло – сподевайся! Взял лычко, отдай ремешок!»
   Долго рассуждал дед сам с собою, и наконец наговорившись досыта, взял железный костыль и отправился бить Верлиоку.
   Идёт-идёт и видит пруд, а на пруду сидит куцый селезень. Увидал деда селезень и кричит:
   – Так, так, так! Ведь я угадал, что тебя сюда поджидал. Здоров, дед, на сто лет!
   – Здорово, селезень! Отчего же ты меня поджидал?
   – Да знал, что ты за старуху да за внучек пойдёшь к Верлиоке на расправу.
   – А тебе кто сказал?
   – Кума сказала.
   – А кума почём знает?
   – Кума всё знает, что на свете делается; да другой раз ещё дело и не сделалось, а кума куме уж о том на ухо шепчет, а нашепчутся две кумы – весь мир узнает.
   – Смотри, какое диво! – говорит дед.
   – Не диво, а правда! Да такая правда, что бывает не только с нашим братом, а водится и промеж старшими.
   – Вот что! – молвил дед и рот разинул; а потом, опомнившись, снял шапку, поклонился куцему селезню и говорит: – А вы, сударь, знаете Верлиоку?
   – Как, как, как не знать! Знаю я его, кривого.
   Селезень поворотил голову на сторону (сбоку они лучше видят), прищурил глаз, поглядел на деда, да и говорит:
   – Эге! С кем не случается беда? Век живи, век учись, а все дурнем умрёшь. Так, так, так!
   Поправил крылья, повертел задом и стал учить деда:
   – Слушай, дедушка, да учись, как на свете жить! Раз как-то вот тут на берегу начал Верлиока бить какого-то горемыку. А в те поры была у меня за каждым словом поговорка: ах, ах, ах! Верлиока потешается, а я сижу в воде, да так себе и кричу: ах, ах, ах!.. Вот он, управившись по-своему с горемыкою, подбежал ко мне, да, не говоря худого слова, хвать меня за хвост! Да не на таковского напал, только хвост у него в руках остался. Оно хоть хвост и невелик, а все-таки жаль его… Кому своё добро не дорого? Говорят же: всякой птице свой хвост ближе к телу. Верлиока пошёл домой, да и говорит дорогою: «Постой же! Научу я тебя, как за других заступаться». Вот я и взялся за ум и с той поры, кто бы что ни делал, не кричу: ах, ах, ах! а всё придакиваю: так, так, так! Что же… И житьё стало лучше, и почету от людей больше. Все говорят: «Вот селезень – хоть куцый, да умный!»
   – Так не можешь ли ты, сударь, показать мне, где живет Верлиока?
   – Так, так, так!
   Селезень вылез из воды и, переваливаясь с боку на бок, словно купчиха, пошёл по берегу, а дед за ним. Идут-идут, а на дороге лежит бечёвочка и говорит:
   – Здравствуй, дедушка, умная головушка!
   – Здравствуй, бечёвочка!
   – Как живёшь? Куда идёшь?
   – Живу и так и сяк; а иду к Верлиоке на расправу; старуху задушил, двух внучек убил, а внучки были такие хорошие – на славу!
   – Я твоих внучек знала, старуху уважала; возьми и меня на подмогу!
   Дед подумал: «Может, пригодится связать Верлиоку!» – и отвечал:
   – Полезай, когда знаешь дорогу.
   Верёвочка и поползла за ними, словно змея. Идут-идут, на дороге лежит колотушка, да и говорит:
   – Здравствуй, дедушка, умная головушка!
   – Здравствуй, колотушка!
   – Как живёшь? Куда идёшь?
   – Здравствуй, колотушка!
   – Как живёшь? Куда идёшь?
   – Живу и так и сяк; а иду к Верлиоке на расправу. Подумай: старуху задушил, двух внучек убил, а внучки были на славу.
   – Возьми меня на подмогу!
   – Ступай, когда знаешь дорогу.
   А сам думает: «Колотушка и впрямь поможет».
   Колотушка поднялась, уперлась ручкой о землю и прыгнула. Пошли опять. Идут-идут, а на дороге лежит жёлудь и пищит:
   – Здравствуй, дед долгоногий!
   – Здравствуй, жёлудь дубовый!
   – Куда это так шагаешь?
   – Иду Верлиоку бить, когда его знаешь.
   – Как не знать! Пора уж с ним расплатиться; возьми и меня на подмогу.
   – Да чем ты поможешь?
   – Не плюй, дед, в колодезь – достанется водицы напиться; синица не велика птица, да все поле спалила. А ещё говорят: мал золотник, да дорог; велика Федора, да дура!
   Дед подумал: «А пускай его! Чем больше народу, тем лучше», – и говорит:
   – Плетись позади!
   Какое – плетись! Жёлудь так и скачет впереди всех. Вот и пришли они в густой, дремучий лес, а в том лесу стоит избушка. Глядят – в избушке никого нет. Огонь давно погас, а на шестке стоит кулеш. Жёлудь не промах – вскочил в кулеш, веревочка растянулась на пороге, колотушку положил дед на полку, селезня посадил на печку, а сам стал за дверью.
   Пришёл Верлиока, кинул дрова на землю и стал поправлять в печке. Жёлудь, сидя в кулеше, затянул песню:

Пи… пи… пи!
Пришли Верлиоку бить!

   – Цыц, кулеш! В ведро вылью – крикнул Верлиока.
   А жёлудь не слушает его, знай своё пищит. Верлиока рассердился, схватил горшок да бух кулеш в ведро. Жёлудь как выскочит из ведра, щёлк Верлиоку прямо в глаз, выбил и последний. Верлиока кинулся было наутёк, да не тут-то было – верёвочка перецепила его, и Верлиока упал. Колотушка с полки, а дед из-за дверей, и давай его потчевать; а селезень за печкой сидит да приговаривает: «Так, так, так!»
   Не помогли Верлиоке ни его сила, ни его отвага. Вот вам сказка, а мне бубликов вязка.
Чтение онлайн



1 2 3 [4] 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация