А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Любовные чары" (страница 29)

   Волосы ведьмы

   Ужасно – или смешно? – что первым побуждением Марины было броситься ей на шею, как подружке, крича от счастья. Но в следующее мгновение страх всецело завладел ею: ведь ни тон, ни слова Джессики не обещали никакой надежды. Взгляд ее немигающих, загадочных глаз был полон жгучего торжества.
   – Ты… нашла Макбета? – с трудом разомкнула губы Марина.
   – Я нашла Макбета, – кивнула Джессика. – И если это тебя утешит, он порядочно исцарапал меня, когда я снимала твое lettre d’amour.[4] А потом удрал, задрав хвост трубой, так тряся всеми четырьмя лапами, словно вымазался в грязи.
   Марина бросила на нее взгляд и поскорее опустила ресницы, чтобы Джессика не прочла выражения ее глаз. Но не удержалась и сказала:
   – Ну что ж, я его понимаю.
   – А, ну да! – Губы Джессики дрогнули в улыбке. – Что, «с рук моих все океаны мира крови смыть не в силах»?[5]
   – Разве не так? – Марина села, пытаясь принять небрежный вид: невыносимо сделалось вот так лежать перед Джессикой, подобно жертве, обреченной на заклание.
   – Ты мне нравишься, Марион! – одобрительно усмехнулась Джессика. – С тобой интересно. Правда, иногда мне ужасно хотелось, чтобы ты не была такой простодушной, тогда бы было еще интересней. Твоя беда в том, что ты слишком доверчива! А верить нельзя никому. Ты же с разинутым ртом слушала все, что тебе плели я, Глэдис, Десмонд… Вот и дослушалась. Ты ведь небось веришь в высшую справедливость, да? Неужели еще не убедилась, что громы небесные не собираются грянуть над моей головой?
   Правду сказать, в первые мгновения Марине почудилось, что Джессика повредилась в уме, если пришла сюда. Но она надеется уйти… Значит, знает, как открыть ее изнутри. Но вряд ли она явилась для того, чтобы сообщить эту тайну Марине. Ведь Джессика – человек, лишенный души, сердце ее мертво для добра и сочувствия. Она непреклонна, как мужчина, и очень опасна, потому что умна и коварна.
   Зачем же Джессика пришла сюда? Скорее всего, чтобы насладиться страданиями Марины. Окончательно пригвоздить поверженную соперницу. И, может быть, даже раскрыть ей свои карты. Недаром же нарцисс – ее любимый цветок! Самолюбование – сущность Джессики, все свои злодейства она совершила исключительно из любви к себе.
   Марина вдруг подумала, что могла бы заподозрить красавицу чуть ли не с первого дня, когда Джессика так пылко рассказывала ей о нарциссах. Из этих цветов плели себе венки эринии, богини мести и возмездия, и Джессика с невероятной терпеливостью, сдержанностью, расчетливостью сплетала свой венок. Только ей пока невдомек, что о ней уже все известно!
   Марина вскинула голову, но тут же погасила огонь глаз. Не время торжествовать. Ведь ничто не мешает Джессике в одно мгновение привести в движение известный лишь ей механизм и оказаться за пределами обители смерти, оставив здесь Марину. И хоть Десмонд знает, на что способна его вновь обретенная сестрица, характер Джессики так же несгибаем, как ее осанка. Черт знает чего от нее еще можно ожидать! И как ни хочется с горделивым отвращением плюнуть ей в лицо, нельзя забывать, что она – единственная надежда Марины на спасение, единственный ключ от потайной двери. И с этим ключом следует обращаться бережно…
   – Что-то ты притихла, Марион, – обеспокоенно сказала Джессика, приближаясь. – Ты не могла настолько обессилеть за день и две ночи.
   Марина так испугалась, как бы Джессика не огляделась и не заметила глиняного сосуда, еще наполовину полного водой, не вздумала опрокинуть его, что ринулась в бой, желая во что бы то ни стало отвлечь соперницу:
   – Зря ты думаешь, что Десмонд женится на тебе!
   – Очень надо! – фыркнула Джессика, и Марине показалось, что мисс Ричардсон (вернее, новоявленная леди Маккол) сейчас все расскажет о себе и своих планах. – Почему ты так решила? Десмонд был игрушкой в моих руках. И если ты думаешь, что я не влезла к нему в постель, то глубоко ошибаешься.
   Наверное, лицо Марины слишком уж изменилось, потому что Джессика торжествующе хохотнула, разразившись новой цитатой:
   – «О, берегитесь ревности, синьор! Зеленоглазое чудовище сие со смехом пожирает свои жертвы!»[6]
   Но дело было вовсе не в ревности…
   «Не может быть! – смятенно подумала Марина. – Неужели Джаспер ошибся, и Джессика так ничего и не знает о своем истинном происхождении?»
   Жалость вдруг коснулась сердца Марины. Страшны грехи Джессики, но ведь она совершила их, не ведая, что творит. Ее не проклинать нужно, а жалеть. Девушке пришлось сделать глубокий вздох, чтобы набраться решимости и сказать то, что она должна была сказать:
   – Я думаю, Десмонд решился бы скорее лечь в могилу, чем в одну постель с тобой. Как Алистер!
   – Это еще почему? – вскинула брови Джессика, и Марине впервые пришло на ум ее сходство с какой-то хищной птицей – особенно сейчас, когда обычно умные, проницательные глаза ее обесцветились непониманием и сделались как бы даже туповаты.
   – Потому что, когда ты узнаешь, что ты дочь лорда Маккола… что Алистер и Десмонд твои единокровные братья… я думаю, это тебя остановит! – бессвязно выпалила Марина, страшась увидеть отчаяние и слезы в глазах Джессики.
   Но вид у той был по-прежнему надменный и гордый, даже подобия стыда не промелькнуло в ее лице.
   – Меня не остановило даже то, что я всегда об этом знала, – небрежно пожала она плечами и расхохоталась: – Я снова шокировала тебя? Неужели ты жалеешь меня?
   – Да, – глухо вымолвила Марина.
   – О, очень мило с твоей стороны! – насмешливо склоняясь к ней, проговорила Джессика, делая перед Мариной шутливый реверанс и невольно склоняясь над ней. – Но ты бы лучше себя пожалела, бедняжка!
   Того-то и ждала Марина.
   Она знала, что не сможет вскочить достаточно быстро и, кинувшись на Джессику, сбить ее с ног, а потому вцепилась ей в волосы и рванула на себя. Джессика с пронзительным воплем рухнула на Марину, и у той на мгновение занялся дух. Но все-таки боль Джессики была сильнее, что давало Марине преимущество, которым она не преминула воспользоваться: ужом выскользнула из-под тела Джессики, перевернула ее на спину, приподняла и с силой швырнула головой на каменные плиты.
   Джессика застонала, зашарила в воздухе руками, пытаясь вцепиться в Марину, но та была начеку и, увернувшись, снова схватила соперницу, еще раз ударила ее об пол.
   Звук был ужасен! Марина вдруг поняла, что уже не сможет повторить то же самое еще раз, и отпрянула, защищаясь ладонями. Но нападения не последовало. Джессика распростерлась на полу недвижима.
   Победа далась так легко, что Марина в первое мгновение даже испугалась: а не убила ли она, часом, проклятущую Джессику? Отомстила, называется! Как бы победа не обернулась поражением, ведь только Джессика знает, как выйти на волю. Но та дышала, и Марина возблагодарила бога.
   Однако медлить было нельзя: живучая, как змея, лицедейка могла очнуться в любую минуту. Из нижних юбок Марина нарвала множество крепких полосок, которыми спеленала Джессику по рукам и ногам. Затем обшарила ее одежду в поисках какого-нибудь ключа, но, увы, не нашла ничего, кроме окровавленного лоскута, своего безнадежного письма к Десмонду, который спрятала в карман.
   Марина села так, чтобы Джессика увидела ее сразу, едва очнется, и принялась уговаривать себя набраться терпения. «Сокамерники» – сэр Брайан и Гвендолин, чудилось, глядели на нее с нетерпеливым ожиданием, и девушка с невольной досадой отмахнулась от них:
   – Нет, потерпите еще! Такие дела скоро не делаются. Знаете, как у нас говорят: самое долгое – позади, самое трудное – впереди.
   «О господи, да не схожу ли я с ума?!» – похолодела она от ужаса, сообразив, что разговаривает с мертвецами.
   Переместилась, чтобы оказаться спиной к своим страшным соседям, и склонилась ближе к Джессике, ресницы которой в ту минуту дрогнули. Она приходила в себя! Сердце Марины пропустило один удар. Сейчас… уже скоро…
   Глаза Джессики постепенно прояснились от мути беспамятства и наполнились безграничным изумлением, а затем в них вспыхнул страх. Джессика дернулась – и замерла, осознав каменную неподвижность своего тела. И Марине почудилось, будто что-то взорвалось в голове связанной, такой взрыв бешенства полыхнул вдруг в ее взгляде:
   – Развяжи меня! Развяжи, стерва! Раз-вя-жи!
   Марина встала, небрежно перешагнув через Джессику, ушла в другой угол и села там, сохраняя на лице маску равнодушного терпения… Ей пришлось вонзить ногти в ладони, чтобы сдержать себя!
   Какое-то время Джессика неистовствовала, но наконец напрасная ярость обессилила ее. Она замерла, перестав конвульсивно содрогаться, только тяжело, протяжно всхлипывала, не имея возможности вытереть слезы.
   «Ничего, ничего, – уговаривала себя Марина. – Как-нибудь подожду». – И дождалась наконец.
   – Марион, подойди! – слабым, незнакомым голосом окликнула Джессика.
   – Зачем? – старательно зевнула Марина. – Я и отсюда прекрасно слышу.
   Странно: она почему-то боялась приближаться к Джессике. Даже сейчас боялась! Ну, может быть, того, что вдруг да вырвется из ее рта длиннющее ядовитое жало – и поразит насмерть. Или тело, бессильно бьющееся по полу, порастет змеиной чешуей и обовьет Марину, стиснет тугими, смертельными кольцами…
   – Зачем ты это сделала, Марион? – с болью спросила Джессика.
   Марина лишь покачала головой: она уже научилась различать в ее медовом голоске оттенки лжи и коварства, и едва заметные следы хитроумной западни, и тщательно сдерживаемую, лютейшую ярость. А потому лишь усмехнулась:
   – Ну, ну, Джессика! Ты же так гордилась своим умом! Пораскинь-ка им и попробуй угадать, зачем дурочка Марион тебя связала.
   – Я знаю, – глухо молвила Джессика. – Ты хочешь, чтобы я осталась тут с тобой. Ну что ж, мы умрем вместе.
   – Или вместе выйдем отсюда, – тихо добавила Марина, после чего Джессика снова надолго замолчала.
   – Так вот чего ты хочешь… – пробормотала она наконец. – Я скажу тебе, как открывается дверь, ты выйдешь, а меня тут подыхать бросишь? И все – Десмонд и Маккол-кастл – достанется тебе? О, вы, русские, хитрые! Мать Десмонда так заморочила голову лорду Макколу, что он забыл обо всех клятвах, данных моей матери. А после смерти леди Елены жил… нет, не жил, а словно бы с нетерпением ждал встречи с нею. И ускорил-таки эту встречу. А Десмонд… – Голос ее прервался от ненависти. – Чем только русские дикарки ухитряются внушать такую страсть, что прибирают к рукам и наших мужчин, и все, что нам должно принадлежать по праву? Маккол-кастл мой! Я не позволю тебе получить его!
   Марина подбежала к ней, забыв страх. Слова Джессики окрылили ее и наполнили такой гордостью, какой она прежде и не подозревала в себе. Гордостью за кровь свою. За русское имя. За вековечную страну с ее непостижимыми просторами. Сейчас, как никогда раньше, она ощущала себя травинкой, вырванной из родной почвы и немилостивым ветром унесенной на чужбину.
   – Да, я – русская! – сказала она. – И чтобы русский человек приехал за тридевять земель склочничать, да сутяжничать, да травить-убивать? Ради замка, каменной этой глыбы? Да мне душно, тошно здесь! Ради вашей тощей землицы, которая зимой и летом одним цветом? Да у меня в России земли немерено-нехожено, богатств не счесть: летом шелка изумрудные, по осени меха лисьи рыжие, зимой серебро морозное – бери не хочу! Там солнце во все небо, там воля вольная!
   И, только переведя дух, Марина сообразила, что говорила по-русски. И все-таки, судя по выражению глаз Джессики, та кое-что поняла. Не слова, так их смысл постигла своим острейшим, жесточайшим умом – и прикрыла глаза, чтобы скрыть от Марины мелькнувшее в них выражение страха.
   – Тогда… ради чего? – пробормотала она, как бы не Марину спрашивая, а себя. – Чего же ради ты здесь суетилась, подсматривала, подглядывала, вы-спрашивала?
   – Ты не поверишь, Джессика, – усмехнулась Марина, опьяненная тем дивным покровительственным, снисходительным чувством, которое испытывала по отношению к Джессике. И вовсе не потому, что та лежала связанная на полу, а Марина стояла над ней. Они обе были сейчас пленницами… И все-таки Марина чувствовала себя выше Джессики, потому что ответ на вопрос, вполне очевидный и единственно возможный, был непостижим для несостоявшейся леди Маккол… для неудачницы, проигравшей именно потому, что она никогда не ведала такого чувства. – Ради любви!
   Лицо Джессики поблекло, увяло, сморщилось.
   – Как говаривал Лафонтен, два демона раздирают нашу жизнь на части, лишая нас рассудка. Первому имя – любовь, второму – тщеславие. Каждому свое, не так ли? – произнесла она бледными, искусанными губами.
   – Каждому свое, – кивнула Марина.
   – Но конец-то один! – усмехнулась Джессика. – Движимые тем или другим, мы обе умрем здесь, а бедняга Десмонд решит, пожалуй, что мы обе плюнули на него и решили попытать счастья где-нибудь в ином месте. А ведь он мог быть счастлив не с одной, так с другой… Но беда в том, что он принадлежит к тем людям, для которых часы любви всегда спешат либо отстают. Короче говоря, они любят тех, кто не любит их, но не любят тех, кто их любит. Впрочем, ему недолго сокрушаться.
   Марина насторожилась, не то с отвращением, не то с восхищением глядя на Джессику, которая сейчас напомнила ей некую опасную ящерку: оторвешь у нее хвост – она вроде бы и изуродована, и обессилена, а через миг вновь красуется во всей своей ядовито-зеленой красе. Наверное, Джессика поручила Хьюго и Линксу убить Десмонда. И она не знает, что все обернулось совсем иначе. Велико было искушение выпалить эту весть, поглядеть, как она растопчет, накрепко пригвоздит Джессику к полу, однако что-то удержало Марину.
   – Tы все равно не узнаешь, что произойдет дальше, если не скажешь, как открыть дверь, – бросила она, постаравшись сохранить на лице выражение недоумения.
   – Сказала бы, да ведь бросишь меня здесь, – фыркнула Джессика.
   – Клянусь богом, не брошу! – воскликнула Марина.
   Джессика смотрела на нее в задумчивости.
   – Вот что, – сказала она наконец. – Не могла бы ты прислонить меня к стене? У меня начинает ломить спину, не хотелось бы выйти отсюда, подхватив простуду.
   – От всего можно вылечиться, кроме смерти, – со всей возможной точностью перевела Марина на английский одну из самых мрачных русских пословиц, не сдержав улыбки при виде тени, прошедшей по лицу Джессики. И не тронулась с места.
   – Ты еще пожалеешь! – исторгла вопль Джессика. – Пожалеешь!
   – О чем? – устало осведомилась Марина. – Я никого не убивала.
   – Не убивала… – зло передразнила Джессика. – Зато собираешься убить. Но помни: скоро здесь появятся Хьюго и Линкс. Они-то не поверят, что я могла испариться каким-то загадочным образом, станут искать меня и найдут, ведь тайна этой комнаты им известна так же хорошо, как мне. И вот тогда… О, я буду молиться, чтобы господь дал мне возможность увидеть тебя такой же униженной, как я сейчас!
   – Ну да, если бы ты молилась о чем-то добром, то уже была бы просто не ты, – кивнула Марина. – Однако вот незадача – Хьюго и Линкс не придут.
   – Это еще почему?
   И тут Марина, торопясь и волнуясь, словно бы вновь переживая случившееся, поведала обо всем, что случилось после того, как Джессика и Десмонд обвинили ее в убийстве Урсулы. О своем бегстве из замка, о поисках Флоры, мерзких признаниях Хьюго и Линкса, мужестве Джаспера и спасительном появлении Десмонда. И когда она закончила рассказ словами: «И Линкс рухнул наземь рядом с Хьюго!» – раздался пронзительный, нечеловеческий вой…
   И тут Марина почувствовала, что силы ее на исходе. Сгущались сумерки, и выдержать ночь в соседстве с Джессикой она не сможет. Ненависть – истребляющий яд. Ее обжигающее дыхание губит все живое вокруг, и Марина всерьез опасалась, что задохнется в ее тлетворных миазмах, заполняющих эту обитель смерти. Именно сейчас следовало пустить в ход то последнее оружие, которое даровала Марине судьба, последнее средство к спасению. К свободе или к смерти.
   У нее дрожали ноги, когда она вновь приблизилась к Джессике. Но в сраженье бросаясь, назад не смотри! А потому она протянула к лицу пленной Джессики руку, в которой был зажат найденный нож, и подождала, пока полубезумный взгляд той не сосредоточился на нем.
   – Ты не убьешь меня! – прокаркала Джессика. – Без меня тебе отсюда не выбраться. Если я умру – ты тоже умрешь.
   – Это так, – покладисто согласилась Марина. – А если умру я – умрешь и ты. Только смерть у нас будет разной. Очень разной! Мгновение боли для меня и долгие часы мучений для тебя. В полнейшем одиночестве.
   – Ты не решишься убить себя! – запальчиво выкрикнула Джессика.
   – Пока мучения не станут невыносимыми, да. А потом… мои мучения прервутся, твои же будут длиться и длиться… – тихо закончила Марина.
   Джессика зажмурилась и так резко помотала головой, что ее всклокоченные каштановые кудри заметались по полу:
   – Нет! А если хочешь испытать мою стойкость – испытывай!
   Марина глубоко вздохнула, моля господа укрепить ее. Вот он, решающий миг!
   – Какие у тебя красивые волосы, Джессика, – сказала она тихо. – Какой чудный каштановый цвет.
   Джессика замерла.
   – Ты слышала, что волосы у умерших людей еще какое-то время продолжают расти? – спросила Марина. – У нас в Бахметеве был один случай. В деревне жила необычайно красивая женщина. Черные глаза и волосы черные… Все знали, что ей уже немало лет, однако мужики на нее заглядывались, но… сторонились. Шел слух, будто она ведьма, которая по ночам обращается в черную кошку. Так ли, нет – никто не знал доподлинно. И вот женщина умерла. Ее похоронили, и начались в деревне всяческие беды. Позвали знахаря, и он сказал: так, мол, и так, люди добрые, все ваши беды от того, что не соблюли старинного завета – не проткнули ведьмино сердце осиновым колом, она после смерти и насылает на вас невзгоды. Тогда деревенские завострили кол осиновый, пошли всем миром на кладбище, отворили ведьмину могилу и…
   – И что? – с живейшим интересом спросила Джессика. – Она лежала там как живая, с румянцем на лице? Тление не коснулось ее, да?
   – Нет, – взглянула Марина снисходительно. – Лежали в могиле одни кости, ведь семь лет уже миновало. А отросшие волосы… Они были не черные! Не черные, а какие-то не то рыжие, не то русые. Ведьма-то их, оказывается, красила! И вот что я скажу тебе, Джессика… – Марина перевела дух и пустила наконец свою последнюю, заветную стрелу: – Когда-нибудь, через много лет, нас найдут здесь. Мы будем лежать рядом, и ничего не останется от нашей нынешней красоты и молодости. Только волосы. Мои – золотые. И твои – каштановые. Наполовину. А наполовину белобрысые!
   Джессика уставилась на нее неподвижными, расширенными глазами. Молчание длилось, длилось… Марине уже показалось, что она промахнулась, и вдруг Джессика забила головой по полу, завертелась… И закричала – так пронзительно, что у Марины зазвенело в ушах:
   – Нет! Выпустите меня отсюда! Черный камень нажми и одновременно на третий от него слева! И ногой – на третью плиту! Трижды! Скорее! Не хочу умирать!
   Итак, стрела все же нашла свою цель.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 [29] 30 31

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация