А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Любовные чары" (страница 28)

   Обитель смерти

   Когда она наконец подняла исплаканные, измученные глаза, ей почудилось, будто едет бесконечно долго.
   Ветки уныло, тревожно перестукивались над головой, словно пугая, а может, пытаясь предупредить о чем-то. В полях выл и стонал ветер; река вся потемнела, ревела зверем, бешено била темной волной в берега. Небо наливалось ночью и непогодою.
   До Марины донесся запах дыма, и она встрепенулась. Остро захотелось есть. Сейчас уже глубокая ночь, едва ли она дозовется кого-то из слуг, чтобы подали ужин. Придется, пожалуй, самой пойти на кухню…
   Марина едва не хлопнула себя ладонью по лбу. Она напрочь забыла о своем положении преступницы! Едва мисс Марион ступит на порог замка, ее могут снова схватить и отправить в тюрьму. Да, Хьюго и Линкс признались в преступлениях, но в замке-то обелить ее некому. Стало быть, Маккол-кастл в распоряжении Джессики.
   Темная громада, увенчанная двумя башнями, проступила на фоне мутных туч, затянувших небо, и Марина вдруг почувствовала острейшее желание очутиться как можно дальше от замка. Зачем она здесь, в настоящем людоедском логове? Ах да, нужны деньги, чтобы добраться до дому. «Ничего, через час меня уже тут не будет», – уговаривала себя Марина, однако против воли, против разума страх леденил ее душу.
   Привязывая гнедого к коновязи, Марина шепотом пообещала, что завтра поутру у него будет вволю и зерна, и отдыха, а вот ночью ему придется потрудиться. Ночь покровительствует беглым, а кто теперь Марина, как не жалкая иностранка, со всех ног удирающая из мрачного Маккол-кастл, в котором не призраки прошлого витают, а тени будущих, еще не свершенных злодейств.
   Наконец она ступила во двор, напряженно вглядываясь в окна и пытаясь определить, кто еще не спит. Одна башня была темна, а в другой виднелись два-три светлых пятна. Джессика в замке, но, пока она сидит в своей комнате, угрозы от нее никакой. Марине остро захотелось внезапно появиться на ее пороге (желательно прежде надев наряд леди Элинор) и замогильным голосом объявить, какая она греховодница, ежели замышляет брак с собственным братом, а потом сообщить, что все ее замыслы рухнули. Джессика ведь еще не знает, что Хьюго и Линкс во всем признались! Но Марина окоротила себя. Знает, не знает – теперь дело Десмонда разбираться с единокровной сестрицей и ее шалостями. А ее, Марины, дело – оказаться отсюда подальше.
   Крадучись она вошла в дом. Как и ожидала, двери еще не заложили на ночь (хозяин-то пока не вернулся!), а ночной лакей сладко похрапывал на стуле.
   На кухне нашлось немного хлеба да сыру – хватило и поесть, и прихватить с собой в дорогу. Марина поискала, во что налить воды, но под руку попалась только малая глиняная бутылочка. Спасибо и на том. Затем она двинулась к своей комнате.
   Она не очень хорошо знала эту отведенную под разные хозяйственные службы часть замка и двигалась неуверенно. Каким-то образом удалось добраться до столовой (Марина узнала ее по огромной люстре, низко нависающей над обеденным столом). И Марина уже было вздохнула с облегчением, почти добравшись никем не замеченной до цели, как вдруг впереди мелькнул огонечек и послышались слабые, шаркающие шаги. Она отпрянула в темный угол – и вовремя, ибо в коридоре показался… Сименс.
   Свеча бросала неровные отблески на его мрачное, изнуренное лицо с облезлыми бакенбардами – жалкими остатками былого величия. На голове бывшего дворецкого белела повязка, и Марина мимолетно улыбнулась: крепко же она приложила лиходея!
   Похоже, она не только улыбнулась, но и хмыкнула нечаянно, потому что Сименс вдруг насторожился и, подняв свечу повыше, принялся вглядываться в темноту.
   Марина заслонила лицо рукавом, отчаянно жалея, что при ней нет подсвечника преизрядной тяжести. Уж она бы от души добавила кое-что к первому удару!
   Впрочем, обошлось: Сименс поозирался да и побрел себе дальше. Марина выскочила из своего укрытия и ринулась вперед. Ей казалось, что она движется совершенно бесшумно, однако, оглянувшись на повороте коридора, заметила вдали промельк света.
   Чертов Сименс! То ли он почуял недоброе, то ли просто так повернул обратно, то ли…
   У Марины упало сердце – а ведь в замке ее ждут! Сименс не случайно ходит туда-сюда именно здесь. Можно держать пари, что Сименс каждый раз заглядывает в ее комнату. Значит, у Марины будет всего несколько минут на сборы. Впрочем, голому собраться – только подпоясаться: невелики ее богатства, одна только шкатулочка.
   Однако Сименс уже близок.
   Марина откачнулась за портьеры, красивыми складками обрамлявшие огромную картину (помнится, она изображала прекрасную леди, которая в крайнем отчаянии била кулаками в стены комнаты, не имеющей ни окон, ни дверей), и вжалась в стену. А та вдруг отступила. Каменная же плита, на которой девушка стояла, перекосилась… Марина запрокинулась навзничь в какую-то тьму, не имеющую ни верха, ни низа, ни крыши, ни дна… больно ударилась обо что-то спиной и головой – и лишилась сознания.
* * *
   Ее заставил очнуться солнечный луч, бивший прямо в лицо. Открыв глаза, Марина тотчас зажмурилась: солнце светило сверху. Заслонилась рукой, огляделась.
   Она лежала на каменном полу, грязном и пыльном, а солнце пробивалось сквозь узкие щели, прорезавшие потолок, который находился как-то очень высоко. Преодолевая головокружение, девушка встала, но потолок приблизился ненамного. Щели в нем были единственным источником воздуха и света, потому что комнатушка, в которой оказалась Марина, не имела ни окон, ни дверей.
   Мелькнуло воспоминание о картине, висевшей в коридоре, но оно было слишком страшным, и Марина отогнала его. Морщась от странного, отвратительного запаха, наполнявшего комнату, пошла вдоль стен, ощупывая их ладонями в надежде найти какое-то отверстие, выход, и вдруг обнаружила, что она здесь не одна: в углу, на полу, сидел скелет.
   Захлебнувшись криком, Марина в ужасе уставилась на шелковый камзол с золотыми пуговицами, на пожелтевшее, полусгнившее кружевное жабо. Такие наряды носили лет тридцать-сорок назад. Ткань и башмаки изрядно истлели, однако некогда это был нарядный костюм: на пряжках сверкали бриллианты. Почему-то их блеск вызвал слезы на глазах Марины: ради какого торжества нарядился сей несчастный, будто жених для встречи с невестой? Не для того же, чтобы повенчаться со смертью?
   И вдруг мелькнула некая мысль, некая догадка… столь страшная, что Марина невольно прижала руку ко рту, подавляя крик. Словно из дальней дали долетел, заглушая доводы перепуганного рассудка, надтреснутый, дрожащий голосочек:

Увы, увы, вон тот лесок,
Те изумрудные холмы,
Где обнимал меня дружок,
Где по цветам бродили мы,


Как нежный лютик, вся звеня,
Была любовью я согрета…
Зачем покинул ты меня
В расцвете лет, на склоне лета?

   О нет, о нет! Но по всему выходило, что – да.
   Марина с трудом подавила нелепое желание присесть в реверансе перед скелетом, который печально и жутко таращился на нее пустыми глазницами.
   – Сэр Брайан, – пролепетала она, – встретились ли вы уже с Урсулой?
   Так вот где он был, безвестно сгинувший жених, обездоливший свою невесту! Кабы знала Урсула… Но, видимо, сия каморка составляла какую-то особенную тайну замка, и непосвященные не имели о ней представления. Если уж Урсула не ведала о ее существовании, то, верно, и никто из ныне живущих. Возможно, сэр Брайан попал сюда так же нечаянно, как сама Марина: что-то задел (какую-то панель), на что-то наступил (на какую-то плиту) – и оказался навеки отрезан от невесты, от счастья… от самой жизни. Судя по всему, из каморки не может вырваться ни звука. Несчастный, конечно, кричал, пока голос его не превратился в стоны, а затем в последние хрипы умирающего. Наверняка бился в непроницаемые стены, ощупал каждый дюйм, пытаясь привести в действие секретный механизм, отпирающий невидимый выход из ловушки, но постепенно силы его иссякли, и он простерся на полу, не в силах шевельнуть даже пальцем. И в конце концов страдалец испустил дух, уже отчаянно желая смерти, которая прекратит его муки, и в то же время мечтая отдалить ее приход, ибо пока человек жив – жива и надежда.
   Но никто не пришел, не нашел его. И кабы не новая роковая случайность, участь его так и осталась бы навеки безвестною.
   И вдруг будто чья-то недобрая ледяная рука стиснула сердце Марины. Участь сэра Брайана по-прежнему останется безвестной. Как и участь той, которая нашла его… себе на погибель.
   С непостижимой ясностью девушка поняла, что изображенная на странной картине красавица, в отчаянии бьющая в стены глухой, без окон, без дверей, каморки, – это она сама. Ну а сэр Брайан – лишь подтверждение тщетности всех ее будущих усилий.
   Отчаянный крик взвился к потолку, тоненькой, неслышной струйкою просочился сквозь щели, улетучился. Кричи, не кричи… Сэр Брайан тоже кричал, но никто не услышал, хотя его искали изо всех сил. А ее-то не будут искать. Никто не знает и не узнает, что она вернулась в замок. Никто и вообразить себе не сможет, что она нуждается в спасении!
   Неужели ей никогда не выйти отсюда? О нет…
   Невольная узница отпрянула от скелета, этого чудовищного свидетельства вековечного торжества Смерти, и ринулась к тому месту, где очнулась, как если бы оно было более остальных близко к реальному, живому миру, из коего Марина оказалась так внезапно и ужасно вырвана. И вдруг новая волна смрада нахлынула на нее. Запах гнили. Запах смерти.
   Марина шагнула в угол, полускрытый тенью, и тут же отпрянула.
   Ноги подогнулись, руки затряслись, в голове застучали тысячи железных молотов. Перед глазами встали кровавые пятна, но они не в силах были заслонить ужасную картину. В углу находился разлагающийся труп женщины в грязном, изорванном коричневом платье из грубой ткани, какие носят монастырские послушницы, с распущенными, спутанными волосами цвета льна. Черты лица сделались неразличимы под жуткой маской, которую надела смерть, но Марина разглядела жуткие раны у запястий, из которых в изобилии натекла вокруг кровь, превратившаяся в черные, запекшиеся пятна.
   Леди Элинор? Ох, нет… Марина никогда не видела эту страдалицу, однако мгновенно и безошибочно узнала ее. Гвендолин!
   Прошло немало времени, прежде чем Марина пришла в себя. Горькие рыдания вырвались из груди – словно бы душа ее вырвалась на волю и оплакивала несчастную плоть, которой предстоит сделаться добычею мучений, а затем и тлена. Но оплакивала она и всех усопших здесь – своих сотоварищей по несчастью, по обители смерти.
   Разум, еще не вполне осознавший неизбежность гибели, по-прежнему пытался делать то, чем был занят последнее время, – расплетал венок чудовищных интриг, свитый Джессикой. Словно бы воочию Марина увидела, как несчастную леди Маккол, связав и заткнув ей рот, волокут из башни в эту зловещую каморку. Джессика и Хьюго смотрят хладнокровно, а быть может, торжествующе, как Линкс вскрывает Гвендолин вены. Потом они ждут, пока жертва не перестанет стонать, пока вся жизнь не истечет из нее.
   Конечно, болезнь Джессики была выдумана лишь для отвода глаз – на самом деле ей был нужен предлог пригласить Линкса в замок. Лжедоктор наверняка воспринимал убийство как новую месть аристократам, ну а Джессика наверняка радовалась, что ее заветная цель приблизилась еще на… еще на один труп. Может быть, только Хьюго сделалось на мгновение жаль несчастную. Хотя нет, скорее всего, он пожалел, что не сможет более пользоваться ее беззащитностью и удовлетворять свою животную похоть. А затем они все вместе ушли, и тайна смерти Гвендолин сравнялась с тайной смерти сэра Брайана.
   Гвендолин мертва. Но двоих ее убийц уже наказал господь. Да и третьей, надо надеяться, тоже придет черед расплаты за все злодеяния.
   Марина вздрогнула от промелькнувшей мысли. Словно бы луч света на миг выглянул из-за туч и скрылся, но этого мига хватило, чтобы волшебно преобразить мрачную, ужасную картину. Да ведь если Джессика, Линкс и Хьюго убили здесь Гвендолин, а потом ушли… Значит, отсюда уйти можно!
   До наступления темноты Марина ощупывала каждый дюйм стен и пола, каждую впадинку, каждую шероховатинку. И, к своему ужасу, поняла: если выход и существует, она не способна его найти.
   У нее не было больше сил ни на что. Конечно, можно было утешиться тем, что она продолжит поиски завтра, послезавтра, в любой из оставшихся у нее дней… Если бы это было утешением! Перед тем как Марина провалилась в пучину неодолимого, почти мертвого сна, к ней пришло воспоминание о том, как Десмонд отводил от нее взгляд там, в лесу, словно не хотел видеть, словно ее вовсе и нет на свете. Может быть, он чувствовал, что на ней уже поставила свое клеймо смерть?
* * *
   Утро не принесло ничего нового, кроме открытия, что смерть Марины будет отсрочена, потому что у нее были с собой сыр, хлеб и вода.
   Сначала она принялась делить свой жалкий припас на дни, но потом ужаснулась тому, что ей предстоит провести здесь несколько дней, постепенно лишаясь рассудка от безнадежности. И торопливо съела чуть не половину.
   Сегодня она с меньшим ужасом глядела в будущее, потому что, снова осмотрев свое узилище, в складках платья Гвендолин обнаружила маленький стальной ножичек со стальной же рукоятью и лезвием столь острым, что лишь чудом не порезалась. Марина осознала: она вовсе не обречена на мучительную смерть от голода и жажды, ибо в ее власти в любой миг прервать мучения. Несомненно, этим самым ножичком Линкс вскрыл вены страдалице Гвендолин. То-то небось усмехается сейчас в аду (ежели котел с кипящей смолою или раскаленная сковорода, назначенные ему отныне и вовеки, располагают к усмешкам), наблюдая, как его ненасытная злоба обретает новую жертву!
   А Десмонд так ничего и не узнает… Любовь, нет, страсть к «русской кузине» ушла, и можно не сомневаться, что он весьма скоро найдет утешение сердцу и телу. О, если б только еще раз его увидеть, еще раз шепнуть ему: «Люблю!» Из глаз Марины хлынули слезы.
   Но что это? Что за странные звуки доносятся словно бы из стены?
   Марина задержала дыхание. Послышалось? Нет, что-то отчаянно скребется и… мяукает. Макбет!
   Она упала на колени, замолотила кулаками по стене. Куски штукатурки и иссохшей глины отпали, и над самым полом открылось малое отверстие. Только ладонь можно было туда просунуть, и эта ладонь тотчас была горячо, шершаво облизана.
   – Макбет, миленький! Спасибо тебе! – Марина не осознавала, что говорит по-русски, но чудный кот, несомненно, все понял, потому что еще жарче принялся ласкаться к ней.
   – Макбет, не уходи… – зашептала она, пытаясь расширить отверстие.
   Безрезультатно. Неужто господь так скуп, что послал ей утешение без надежды на спасение? Как ни умен Макбет, он всего лишь кот, ему не удастся привести помощь…
   И вдруг ее осенило. Приговаривая: «Макбет, Mакбетушко! Не уходи, голубчик!» (причем кот старательно мяукал в ответ, как бы убеждая Марину, что он здесь), она рванула полоску от нижней юбки, ткнула ножичком, даже не ощутив боли, в безымянный палец и принялась выводить буквы на тонкой батистовой полосе. Слова отчаяния, любви, надежды так и рвались из сердца, но вывести удалось лишь немногое: «Я в западне. Картина. Дама в темнице. Спасите. Десмонд, люблю тебя! Марина».
   Ей пришлось писать по-английски и доверить свою любовь всякому досужему взгляду. Но напиши она по-русски, какой-нибудь лакей мог бы счесть письмо пустыми каракулями и выбросить лоскуток – последнюю надежду Марины.
   Макбет, словно поняв, что она хочет сделать, терпел, не отдергивал лапку, пока Марина наматывала на нее окровавленную ленту.
   – Теперь иди, Mакбет, – шепнула она, и горло ей перехватило. – Слышишь, Макбетушко? Брысь!
   Она услышала легкий шорох – и зажала себе рот, чтобы не закричать, умоляя кота остаться, разделить ее последнее одиночество. Это была тяжелая минута…
   Минута растянулась в несчетные часы, в течение которых Марина не раз готова была схватиться за нож, чтобы прекратить свои душевные мучения. Однако в некий последний миг вставал перед ней образ Десмонда, и жажда увидеть лицо любимого вселяла в нее решимость продолжать жить… продолжать страдать.
   Помощь могла прийти в любую минуту. Помощь могла не прийти никогда. Скажем, повязка соскользнула с лапки Макбета…
   Марина предпочитала не думать об этом. Она cтаралась вообще ни о чем не думать. Она то засыпала, то вскидывалась, потому что все время слышался ей скрежет отворяемой потайной двери.
   Шаги, раздавшиеся вдруг, сначала показались ей всего лишь поступью некоего призрака, рожденного ее измученным воображением. «Десмонд…» – пролепетала она, с трудом вырываясь из тяжелого сна, готовая вновь провалиться в его бездонные черные глубины. И сердце ее перестало биться, когда насмешливый женский голос произнес:
   – «Десмонд, люблю тебя!» Предсмертное признание дорого стоит. Жаль, что Десмонд его не прочел, правда? И уже не прочтет.
   Это была Джессика.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 [28] 29 30 31

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация