А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Любовные чары" (страница 14)

   Добрая самаритянка

   Джаспер! Марина узнала его голос, но продолжала недоверчиво вглядываться в пергаментное лицо. Кожа обтянула скулы, глаза ввалились, губы ссохлись…
   – Что с вами? – Марина ринулась вперед, забыв о своих приключениях и не извиняясь за то, что проникла в комнату как бы сквозь стену.
   – Умоляю, – голос Джаспера стал едва слышен, – дайте мне кальян!
   Марина впервые слышала это слово, однако глаза Джаспера были устремлены на некое подобие курительной трубки, соединенной с сосудом, полным воды. Трубка лежала на столе, а рядом с нею – комок какой-то серой грязи и тонкая игла.
   – Возьми иглой немножко…
   Марина поняла, что надо отколупнуть грязи и положить в трубку. В сомнении оглянулась на Джаспера, но встретила такой молящий взор, что перестала сомневаться. Затем, как просил Джаспер, поднесла конец трубки к прыгающим серым губам. Ох, да как же можно было оставить беспомощного человека в одиночестве? Наверное, это какое-нибудь заморское лекарство и очень хорошее: после двух-трех глубоких вдохов грудь Джаспера перестала судорожно вздыматься, страдальческие морщины на лице разгладились.
   Марина поправила ему подушку, невольно заглядевшись на черный с золотом узор: огромный змей, в точности Горыныч из сказок, только одноглавый. И халат, в который облачен Джаспер, расшит такими же чудовищами. А покрывало – пышными цветами несказанной красоты и длиннохвостыми птицами, какие могут присниться лишь во сне и петь звонкими, сладостными голосами. Не к их ли пению прислушивается сейчас Джаспер, раз на губах его играет блаженная улыбка? Лицо мужчины разительно изменилось, помолодело, и Марина подумала, что в былые годы он, наверное, был красив. Не так, конечно, как Десмонд, но все же…
   Что-то хрустнуло под ногой, и Марина заметила, что наступила на скомканный лист бумаги. Комками усыпана вся комната, а некоторые разорваны в клочья, покрывавшие зеленый ковер, будто ранний снег.
   Марина оглянулась на Джаспера. Тот спал, крепко, безмятежно. Что он тут натворил, зачем бумагу рвал?
   Марина подняла один листок. Написано от руки и все исчеркано! Она невольно принялась читать: «…Крэнстон. Она была в такой ярости, какую я и не предполагал увидеть на ее фарфоровом личике. Кто бы мог подумать, что хорошенькая куколка способна на такой пыл! Теперь я верю Джорджу, который говорил, что она истинная фурия в постели. Она едва не разорвала меня в клочки, хотя я всего лишь брат…»
   Связный текст оборвался. Марина подняла другой листок. Бумага совсем желтая, чернила выцвели – очевидно, запись была сделана раньше предыдущей.
   «Как он мог! Как у него хватило злости! Да какова же беда молодому человеку пытаться жить своим умом? (Далее вычеркнуто.) Ехать надо, я чувствую определенно. Не то он (слова неразборчивы)… и не оглянется на убитого. Он никогда не любил меня так, как Джорджа, да и мне нужна от него не любовь, а лишь деньги. Видел ли кто-нибудь такие чувства меж сыном и отцом? Я стыжусь себя, а его презираю!»
   Марина ахнула, поняв, что перед ней дневник Джаспера Маккола, изорванный в приступе ярости или отчаяния. А может, приступ болезни помрачил ум мужчины, заставив уничтожить исповедь, как бы отрекаясь от всего, чем жил.
   Ей было неловко читать записи – будто подслушиваешь разговор, не предназначенный для чужих ушей. Но ею овладело лихорадочное нетерпение. Что-то подсказывало: читая записи Джаспера, она немало узнает о своих новых родственниках, и это поможет ей держаться в общении с ними верного тона.
   И она поднесла к глазам новый листок…
   «Все-таки, хоть у них разные матери, они сыновья одного отца, а потому – два его живых повторения. Их основные черты: гордость, отвага странствующего рыцаря и безжалостное сердце. Что в Алистере, что в Десмонде уживаются две страсти: лошади и женщины. Они приручают первых и укрощают вторых с одинаковой легкостью… Алистер кажется истинно влюбленным, хотя я и наблюдаю за ним с недоверием. В нем есть нечто роковое, он фаталист. Я нахожу подобную обреченность и в себе. И как мне жаль невинное, прелестное существо, которое всецело предалось ему! Их любовь напоминает цветок, который приглянулся садовнику для букета и будет скоро сорван, а значит – увянет. Впрочем, поживем – увидим».
   Больной пошевелился, и Марина судорожно разжала пальцы. Но Джаспер не обратил на нее внимания. Дрожащей рукой он дотянулся до иглы и проткнул ею шарик в трубке. Оттуда вырвался воздух, и Джаспер с наслаждением затянулся сладковатым дымом. Глаза его опять полузакрылись, чубук выпал изо рта. Он вновь задремал, и Марина без зазрения совести схватила новый листок.
   «Обыкновенное следствие путешествия и переездов из земли в землю – это то, что человек привыкает к неизвестности, страшной для домоседов. И все-таки по возвращении меня неприятно удивили лица моих соотечественников. Сколь гармоничны, гладки, добры черты лиц китайцев и особенно китаянок! Физиономии же англичан можно разделить на три рода: угрюмые, добродушные и зверские. Клянусь, нигде не случалось мне видеть столько последних, как здесь, в моем родном доме!»
   Марина невольно прыснула, пробормотав: «Ей-богу, мне тоже!» – и продолжила чтение, радуясь, что в следующих листках почти ничего не вычеркнуто.
   «Я – самое жалкое и недостойное для них для всех существо. Ведь отец лишил меня наследства! За что? Все народы обогащены путешествиями, а прежде всего – Англия. И в книжных кладовых – кипы описаний этих путешествий. Неужели их авторов лишили наследства? Никто не верит, что я не так уж грешен, как хотелось бы думать отцу. Он лелеял свою жестокость и со всем пылом подпирал ее самыми нелепыми доводами. Да бог знает, что было бы с ним самим, когда б он хоть раз испытал то, что выпало мне на долю! Чтобы оценить силу и всемогущество опиума, надо изведать бездну страданий. Вот, например, бессонница. Это адская мука при жизни! А при употреблении опиума нечего ее бояться. И физическая боль более не существует, и если роль медицины состоит в облегчении страданий, то опиум – ее всемогущее орудие. Англичане скорее дадут несчастному умереть в мучениях, боясь обмана, оскорбительного для их самолюбия. Но опиум – самая прекрасная и правдивая ложь на свете!
   Даже Сименс глядит на меня с унизительным, жалостливым отчуждением. Он ведь праведник, а я… Но я хотя бы не убивал никого. Удивляюсь снисходительности властей к систематическим убийствам несчастных женщин, на которых возведена напраслина. Экая чушь – ведьмы… Убийства, это просто убийства! А из-за опиума я удостоен брезгливости своего семейства. Одна только Елена…
   Милейшее существо. Конечно, сочетание мягкости характера и застенчивости завоюет любое мужское сердце. Легкое жеманство тоже кажется очень милым, однако не это ее главные достоинства. С красотою в ней соединено умение поглядеть на мир глазами своего собеседника, даже как бы прожить в одну минуту всю его жизнь. Она простила Джорджу все его прегрешения. Не удивлюсь, если ей известно и про леди К., и про ребенка. Кстати, еще одно потрясение ожидало меня по приезде – Клер покончила с собой. Считается, что она утонула, когда лодка опрокинулась, но я не сомневаюсь: это тщательно подготовленное самоубийство. Но дитя, несчастное дитя, еще один мой племянник или племянница… Похоже, маленькое существо пополнит ряды тех детей, которые никогда не знали любви. А ведь их называют детьми любви! Помню, как леди К. клялась, что Джордж не увидит их ребенка, кричала, какое счастье, что дитя ничуть не похоже на Макколов, что его невозможно будет узнать и никто никогда ничего не заподозрит… Она намекала на какое-то врожденное уродство, но тут же прикусила язычок. Я уехал, так и не узнав, какую судьбу выберет Клер для младенца, а вернувшись, услышал о ее давней гибели. Где-то растет подкидыш, даже не подозревая…»
   Марина чуть не взвизгнула от досады, когда листок кончился. Схватила с полу целую кучку, ища продолжение, но там шла речь совсем о другом.
   «Kак у всех пьяниц чувствуется необходимость опохмелиться, так и у курильщика опиума является необходимость нового возбуждения нервов при помощи курения опиума. Он снова разжигает свою трубку – и так без конца, как страждущий запоем алкоголик. В конце концов им овладевает или сумасшедший, как в белой горячке, бред, делающий его опасным для окружающих, или же его поражает паралич. А между тем как красиво, как очаровательно выглядит цветущее поле мака, особенно в Китае! Я не мог оторвать глаз от моря цветов, ярких, как огненные точки, нежно-розовых, бледно-лиловых, нежно-белых…»
   Марина выронила прочитанный листок и взялась за последний, как вдруг дверь начала отворяться. Девушка похолодела… К счастью, переходя от листка к листку, она оказалась возле гобеленов. На одном был изображен закованный в латы рыцарь, скачущий по лесу, на другом – прекрасная дама, ожидающая его под сенью дерев. Марина бросилась между влюбленными и скрылась в темноте. В комнату кто-то вошел. Но кто?
   Развернувшись, Марина приникла к щелочке. Мелькнула мысль, что подслушивание и подглядывание входят у нее в привычку. О, да это Сименс ее так напугал!
   Главный охотник на ведьм вошел с подносом, заставленным яствами и бутылками. У Марины засосало под ложечкой: аппетит у нее никогда ни от чего не пропадал, а после беготни по лестницам и подземельям усилился. Но теперь неизвестно, сколько ей придется простоять здесь, в темной щели потайного перехода.
   Макбет, натиравший лапкой мордочку, поглядел на нее задумчиво. Может, он решил, что Марина приглашает его снова прогуляться по темным коридорам? Боже сохрани!
   – О нет!
   Возглас Сименса заставил ее подскочить. Не глядя брякнув поднос на край стола, так что по полу запрыгали яблоки, дворецкий подскочил к бессильно распростертому на диване Джасперу и вырвал из его приоткрытого рта чубук трубки:
   – Нет, мистер Джаспер, нет! Вы же обещали!
   Тот приоткрыл глаза, и Марина услышала его задыхающийся шепот:
   – Ничего, Сименс… Только одна затяжка… на память о прошлом.
   Сименс смахнул со столика причудливый кувшин, от которого тянулась трубка:
   – Ах, я старый дурак! Я же поверил вам! Ну зачем я оставил отраву здесь?! Но вы казались таким слабым… Я подумал: у мистера Джаспера не хватит сил дотянуться…
   – Господь послал ангела, и тот протянул мне руку помощи, – отозвался Джаспер.
   – Нет, это сатана послал к вам своего подручного! – загремел Сименс.
   – Значит, то был… маленький лживый дьяволенок, который снует по дому, морочит всем голову, не подозревая, что я вижу его… ее… насквозь, – хихикнул Джаспер.
   – Дьяволенок? – Лицо Сименса побелело. – Нет, ведьма. Никак не назовешь ее иначе! И она где-то здесь!
   Он ринулся за дверь, и, как только раздался ее хлопок, Марина, взгляда не бросив на Джаспера, вихрем пролетела через комнату. Макбет помчался за ней.
   О господи, Сименс возвращается! Сейчас увидит, спросит, откуда взялась… Неоткуда ей тут взяться! Охотник за ведьмами сразу все поймет.
   Марина метнулась вправо-влево, увидела дверь – и влетела в нее.
* * *
   От страха света белого не видя, приостановилась, хватаясь за стену, и не поверила ушам, услышав тихий смех и ласковое:
   – Дорогая Марион, я счастлива видеть вас. Как мило с вашей стороны навестить бедную болящую!
   Марина открыла глаза и обнаружила молодую женщину, сидящую в кресле у окна. Джессика! Заставила себя принять участливый вид и сказать, словно ничуть не удивилась, внезапно увидев ее, а только о том и мечтала:
   – Я беспокоилась о вас. Что случилось ночью?
   – Пустяки, устала, – отмахнулась Джессика. – Да и настроение у меня не самое лучшее. Право, не стоило поднимать такого шума. Но наш дорогой Десмонд очень заботлив. Совсем потерял голову, глядя, как доктор пускает мне кровь…
   – Больно? – содрогнулась Марина.
   – Я ничего не чувствовала, была в обмороке. А потом первое, что увидела, было лицо Десмонда. Мужчины все-таки слабее нас, женщин. Совершенно не выносят вида страданий! Здесь неподалеку покои Джаспера, а он, как известно, болен. Иногда я слышу его крики, стоны, он о чем-то просит Сименса… Кто бы мог подумать, что малярия может причинять такие муки!
   Малярия? Да если б она знала… Хотя стоп, наверняка Джессике, как давней обитательнице Маккол-кастл, все известно. Одна из семейных тайн тщательно охраняется только от посторонних. И от Марины тоже. Сименс, вероятно, решил, что к Джасперу пробралась Агнесс, ведь только ее он зовет ведьмой, но если Марина сейчас расскажет о своих приключениях Джессике, та может проболтаться. И тогда Десмонд узнает, что она потворствует пагубным прихотям его дядюшки. К тому же, разгласи она тайну Джаспера, не разгласит ли тот и ее секрет? Его фраза, мол, он видит насквозь дьяволенка, который всем морочит головы… Нет, лучше помалкивать.
   – Марион?
   Джессика смотрела не без изумления, и Марина неловко сменила тему:
   – Значит, Десмонд вернулся ночью?
   – Да. И, боюсь, ему едва ли удалось как следует выспаться! Сначала меня отхаживали, а потом… потом я устроила такую истерику.
   – Истерику?! – Марина вытаращила глаза.
   – Ну да. Видите ли, я получила письмо… – Джессика замялась, как бы размышляя, можно ли довериться Марине. – А, все равно вы узнаете: в доме ничего нельзя утаить! Это было предложение руки и сердца.
   – Ах! – только и смогла сказать Марина, в восторге всплеснув руками: нет ничего милее юным девам, чем обсуждать сватовство, замужество и тому подобное.
   Мисс Ричардсон слабо улыбнулась.
   – Я оставила письмо без ответа, однако Десмонд, воротясь, сообщил мне, что виделся в Лондоне с… с тем господином, и тот официально заявил ему о своих намерениях относительно меня. Сознаюсь: это меня просто подкосило. Даже плохо помню, что я наговорила Десмонду.
   – О, так вам не по душе сие сватовство? – догадалась Марина. – Как жаль. Он, верно, очень беден?
   – Наоборот, богат, что является единственным его достоинством. – Джессика тяжело вздохнула, и ее прекрасные голубые глаза наполнились слезами. – Риверс просто уродлив: лысая голова, сгорбленная спина, желтый цвет лица… И к тому же ужасно скуп. Выйти замуж за пугало? Не сомневаюсь, он бы превратил мою жизнь в домашний ад!
   Последние слова были едва различимы среди беспрерывных всхлипываний. Но Джессика через силу улыбнулась и продолжила:
   – Десмонд – благослови его господь! – все понял и сказал, что принуждать меня не станет, уверив, что я могу жить в Маккол-кастл сколько угодно. Конечно, если бы мы с Десмондом жили в замке одни, то могли возникнуть толки, и он вынужден был бы жениться на мне. Но присутствие Урсулы и Джаспера… Что такое, Марион?
   – Ерунда, – едва выдавила Марина. – Просто вдруг в горле запершило.
   Вовсе не ерунда, и ничего нигде не запершило – у нее дыхание сперло от слов Джессики: «Он вынужден был бы жениться на мне». А что, лучший выход для всех. И для Марины тоже! Тогда Десмонд постарался бы поскорее отправить домой тайную жену, освободив ее от брачных уз.
   Да и вообще их брак недействителен. Марина может заглядываться на любого мужчину, хоть бы на Хьюго. То же и Десмонд. Но почему-то от мысли о том, что Десмонд полюбит – не просто плотски пожелает, но полюбит! – кого бы то ни было, у Марины защемило сердце. Но не дай бог Джессике что-то заподозрить.
   – Кажется, я простудилась… – Марина старательно и довольно натурально чихнула. Выхватила из кармана платок, поднесла к носу – и выронила: то оказалась скомканная бумажка, исписанная и исчерканная.
   Батюшки-светы! Листок из Джасперова дневника! Очевидно, Марина безотчетно сунула его в карман, когда Сименс едва не застиг ее на месте преступления.
   Она быстро нагнулась, но Джессика оказалась проворнее.
   – Что это, Марион? Какой у вас странный носовой платок! – Она рассмеялась и развернула листок. – Здесь что, пробовали новое перо? А почерк-то! Ну-ка, что тут? «Жизнь наша делится на две эпохи: первую проводим в будущем, а вторую в прошлом». Ого! философия, и притом тонкая. Писал человек умный. Напрасно он зачеркнул так много. «Я знаю, что жизнь моя не удалась. Вспомнить мне нечего, кроме горя, которое я приносил себе и другим своим беспутством и слабоволием. Но, возможно, новый лорд Маккол когда-нибудь добром вспомнит меня хотя бы за то, что я сегодня был единственным свидетелем на свадьбе его отца и матери. Когда стало ясно, что у меня не может быть детей, я исполнился особой отеческой нежности ко всем ним: и большим, и маленьким, и даже нерожденным. Я глядел на Гвендолин – а она казалась еще прелестнее в предвкушении своего пусть еще не скорого, но явного материнства – и думал, что мой отец все-таки потерпел то поражение, которое я ему предсказывал. Дочь сельского викария, которая вынуждена была пойти в услужение, – и Алистер Маккол, надежда и опора всего рода…»
   Джессика выронила листок и какое-то время невидящими глазами смотрела на гобелен, украшавший стену и, словно нарочно, изображавший брачную церемонию.
   Марина стояла ни жива ни мертва. Больше всего на свете ей хотелось бы очутиться сейчас за тридевять земель от девушки, безутешно оплакивающей своего жениха и вдруг узнавшей, что тот не просто был ей неверен, а вовсе повенчан с другой.
   – Где ты это взяла? – спросила Джессика.
   – Н-не… не пом-ню, – промямлила Марина. – Где-то в кор… в коридо…
   – Не лги! – перебила Джессика. – Мне не нужна ложь во спасение. Говори!
   – У Джаспера, – созналась Марина, не выдержав ее повелительного взора. – Я перепутала двери и…
   – Джаспер не может иметь детей? Каким же тогда образом… – прошептала Джессика.
   «О чем это она? Уж не повредилась ли бедняжка в уме?» – испуганно подумала Марина.
   – Как ты мог, Алистер! – простонала Джессика, а затем зарыдала, ломая руки и не вытирая слез, заливавших ее лицо. И вдруг с тоской уставилась на кольцо – знак не любви, а обмана. – Алистер, любимый мой…
   «Брайан, любимый мой!» – эхом донеслось из-за двери, и Марина кинулась вон, испытывая облегчение, что появился приличный предлог сбежать: невыносимо было смотреть на тяжкое горе оскорбленной невесты. Впереди белой стрелой летел Макбет, все это время смирно просидевший под складками ее шелковых юбок. Марина толкнула дверь и едва не сбила с ног сгорбленную фигурку: седые спутанные волосы, обрывки фаты, сухие померанцы. Урсула скорчилась за дверью, что-то бормоча.
   – Тише, тише, – пробормотала Марина, беря старую даму за руку. И та покорно поплелась за Мариной. Но вдруг остановилась, вырвала руку:
   – Куда ты идешь? Я тебя не знаю!
   Марина вгляделась в блуждающие, выцветшие глаза. Вот странно! У женщины совершенно безумный вид, а вчера ночью голос ее звучал хоть и слабо, перепуганно, однако вполне трезво… Ах да, Марина и забыла: то было во сне! И здравомыслие Урсулы ей тоже привиделось? Появилось желание немедленно все уточнить, и Марина, близко склонясь к Урсуле, спросила:
   – Что сделали с Гвендолин? Где она теперь?
   Ничто не дрогнуло в глубине угасшего взора.
   – Как нежный лютик, вся звеня, была любовью я согрета, – вяло молвила Урсула и вдруг заломила руки с криком: – Это вы, леди Элинор?
   Марина едва не пустилась прочь, но старая дама вцепилась в нее, восклицая:
   – Покажите ваши руки, леди Элинор! Высохла на них кровь? О, я знаю, вы никогда не простите! Проклятие Макколов вечно! – И вслед за тем Урсула разрыдалась, причитая: – Бедная леди Элинор! Вас убили, но так, чтобы смерть казалась естественной. Вас держали, а негодяй, подручный вашего мужа, вскрыл вам вены, и вы истекли кровью. Потом кровь вытерли, и никто ничего не заподозрил. Но утешьтесь: ваш убийца умер в жестоких мучениях. Его преследовал призрак женщины, одетой в белое, с ручейками крови на запястьях… Покажите ваши руки, леди Элинор!
   – Я не леди Элинор! Оставьте меня в покое, сумасшедшая старуха! – крикнула Марина что было сил и стряхнула с себя тщедушное, но цепкое тельце.
   Урсула недоумевающе воззрилась на нее:
   – Не… не леди Элинор? А кто же?
   И потащилась прочь, напевая свою песенку. Макбет поплелся следом. Один раз оглянулся, и Марине почудился укор в зеленых кошачьих глазах.
   Она бессильно привалилась к стене, в тоске подумала: «О господи! Что я здесь делаю?!»
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация