А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Четыре Любови (сборник)" (страница 3)

   Лева знал, что таким вопросом он ставит ее в тупик. Он прекрасно осознавал, что желание участвовать в судьбе сына гениального отца для матери его было определяющим. Но также он понимал и то, что места для такого материнского участия оставалось у нее с годами все меньше и меньше. Как мог, он пытался лавировать между членами семьи, соединяя или по необходимости разводя группировки противника по разные стороны фронта, даже если воевать никто не собирался. Просто в определенные моменты интуиция Левина и получаемый опыт мирного выживания внутри аэропортовской квартиры подсказывал – требуется передых и профилактика.
   Мать на Левин вопрос ответом не утруждалась никогда. Да и не смогла бы. Не знала и знать не хотела – это совершенно не входило в ее планы. Процесс был значительно важнее результата, но и его хватало ненадолго. В перерывах между столкновениями Любовь Львовна старательно перепрятывала небольшую коробку с камешками, проявляя каждый раз чудеса изобретательности. Затем она записывала на специальной бумажке местоположение схороненного в очередной раз наследства, которую, в свою очередь, хранила в одном из трех мест, о которых помнила всегда. Даже иногда, точно зная, где оставила бумажку в прошлый раз, она проверяла на всякий случай два предыдущих места, чтобы быть абсолютно уверенной – изобретенная ею система сбоя не дает. В дни таких проверок настроение ее заметно улучшалось, и тогда Люба Маленькая, прекрасно чувствовавшая настроение зловредной бабки Дурново, разыгрывала свой очередной спектакль.
   – Любовь Львовна… – Девочка смотрела на нее честными преданными глазами, и далее следовал вопрос: – Вы не помните, правду в школе говорят, что катет, лежащий против угла в 30 градусов, вдвое меньше биссектрисы?
   Любовь Львовна неопределенно хмыкала:
   – Ну конечно правда, Любовь. Ты что, сама не знаешь разве?
   – А в учебнике геометрии написано, что – гипотенузы. Меньше вдвое… – Люба Маленькая продолжала смотреть на нее тем же уважительным взглядом, с каким и подкатила с самого начала. – И математичка тоже говорит, что – гипотенузы.
   Бабушка слегка терялась, победительные нотки ослабевали, но к этому испытательному моменту позиции ее были еще крепки:
   – А кто же тогда говорит про это в вашей школе? – переспрашивала Любовь Львовна немного озадаченная, но совершенно не чувствуя подвоха.
   – Да Мишка Раков, он в соседнем классе учится, двоечник вечный. Дурак. Правда, Любовь Львовна, дурак? – Девочка завершала испытания, невинно пару раз хлопала длинными ресничками и, вперившись в бабаню, ждала ответа. Любой из вариантов ее бы вполне устроил. В ход шла также ботаника с женскими пестиками вместо мужских тычинок, физика с французом Исааком Ньютоном – потомком эфиопских царей, география с первооткрывателем арктической Атлантики Мадагаскаром и другие нужные в семье науки.
   Поразительно было, что при всей своей житейской изворотливой хитрости и скандальном нутре хозяйка дома каждый раз покупалась на примитивную девчачью придумку, не выстраивая из фактов легкого по отношению к собственной персоне издевательства малолетки какой-либо причинно-следственной связи. Люба Маленькая, не получив ожидаемой баба-Любиной трясучки, равно как и прочих видов удовлетворения от свежей провокации, была недовольна и уходила к себе, оставляя непрошибаемую бабку один на один с неподдельным возмущением по вновь возникшему поводу.

   Первая хлопота с Любой Маленькой возникла, когда ей исполнилось тринадцать. Сама хлопота была даже не с ней самой, а скорее с Левой. Дело было утром, в воскресенье. Девочка торчала в ванной уже час, рассматривая начинающуюся красоту, когда Люба включила телевизор и крикнула в направлении дочери:
   – Клуб кинопутеше-е-е-стви-и-и-й, Ма-лень-кая-я-я!
   Лева в это время сидел за письменным столом в отцовском кабинете и определялся с персонажами. Персонажи не определялись, и тогда он задумчиво вертанулся на кресле. Пронося взор мимо распахнутой кабинетной двери, его глаз засек неожиданно промелькнувшую в долю секунды женщину. Женщина была абсолютно голой, с упругими молодыми формами. За ней махровым шлейфом тянулся ненадетый халат. Лева вздрогнул – это была Люба Маленькая. Он вдруг с ужасом понял, что это она. Его Маленькая. Его падчерица – Генькина дочка. Он вернул кресло в исходное состояние.
   «Чего это я? – подумал Лева. – Зачем это?»
   Отношения Левы и Маленькой Любы на фоне имевшегося дисбаланса сторон всегда отличались наибольшей безоблачностью. Это обстоятельство искренне радовало Любу, но частенько напрягало Любовь Львовну, и порой она не умела скрыть своего неудовольствия, видя, как сыновья нежность по отношению к падчерице переходит все допустимые границы. В такие минуты, не находя нужных слов для прояснения своего отношения к происходящему на ее глазах непотребству, она просто поднималась с места и, круто разворачиваясь, выходила вон. Пару раз, из чувства сострадания к ее ревнивому материнству, Люба обрывала разыгравшуюся с мужем дочь и отправляла ее делать уроки.
   – Вот именно! – восклицала согласная с этим свекровь. – Это получше будет, чем дурачиться!
   Чувства благодарности она к Любе не испытывала все равно – слишком много та должна была ей за сына.
   Лев Ильич отодвинул сценарий, дав персонажам паузу, и побрел в гостиную. Там, закутавшись в безразмерный Левин банный халат и уставившись в телевизор, в кресле полулежала, задрав голые ноги, Любочка, Люба Маленькая. Лева растерянно остановился, не понимая, зачем пришел.
   – Смотри, Лев, – обратилась она к отчиму. – Про Грецию рассказывают. Про древнюю. – И, хитро улыбнувшись, кивнула в направлении через стенку – туда, где находилась бабкина спальня. – Про родину млекопитающих грецких орехов показывать будут.
   – Ну, со мной этот фокус не пройдет, – мягко возразил Лев Ильич. – Я-то в отличие от тебя знаю, что родина грецких орехов – Кордильеры-Анды. А из млекопитающих в Греции только позвоночнокрылые. Из отряда перепончатых.
   Люба Маленькая засмеялась. Лева понравился ей с самого первого знакомства, и с того же дня они сразу стали на «ты». Ей было четыре года, когда они с мамой столкнулись с ним в метро, на станции «Площадь Революции». Они тогда шли на пересадку, чтобы доехать до «Варшавской», а оттуда уже – к себе, в Бирюлево. Перед ними в задумчивости шел Лева, мучаясь над очередным сюжетом. Тогда обе Любы, мать и дочь, не знали еще, что это Лева. Они думали, что это просто пассажир. Внезапно пассажир остановился у колонны, перед бронзовой статуей пограничника с собакой, протянул вперед руку и погладил пистолет пограничника. Тогда они не знали еще, что у железного пограничника не пистолет был, а маузер. Об этом позже, когда они уже подружились, но еще не поженились с мамой, Лева рассказал Маленькой по секрету. Но в этот раз она тоже хотела погладить рукой по желтой вытертой тысячью ладоней железяке. Но не по пистолетной, а по собачьей. Пассажир стоял к ним спиной и не пропускал. Сзади напирали. И тогда Люба Маленькая протащила руку через дырку между пассажировой рукой и его пальто и все равно погладила холодный овчарочий нос. Пассажир медленно развернулся, внимательно посмотрел на Маленькую, затем перевел взгляд на Любу, весело улыбнулся и сказал:
   – Умница! – Он тоже протянул руку и почесал собаку за ухом. – Потому что это железное, – он кивнул на бронзовый маузер и постучал костяшкой пальца по стволу. – А это… – Он слегка пригнулся, сделал полшага вперед и потерся своим носом о собачий, – это живое…
   Люба Маленькая открыла от удивления рот, сделала шаг вперед, встала на цыпочки и тоже попробовала дотянуться до бронзового носа. Ей не хватило ровно полметра. Тогда Лева приподнял ее и, держа в воздухе, спросил разрешения у матери:
   – Не возражаете?
   Люба не возражала. Она уже знала обо всем, что произойдет дальше. Все это дальше и произошло. По Любиному сценарию и Левиному сюжету…

   …Он присел на соседнее кресло и всмотрелся. Действительно, рассказывали что-то про культуру Древней Греции, и ему стало интересно.
   – Про ваших там, – кивнула на телевизор Маленькая. – И про богов любви еще.
   «Афродита будит в сердцах богов и смертных любовь, – вещал с экрана дикторский голос. – Благодаря этому она царит над миром… Никто не может избежать ее власти, власти прекраснейшей из богинь… – Картинка сменилась. После паузы тот же голос продолжил: – Прекрасная Афродита силой любви правит миром… И у нее есть посланник, Эрот, через него выполняет она свою волю. Его стрелы несут с собой радость и счастье, но часто с ними приходят страдания, муки любви и даже гибель…»
   – Лев, Эрот этот от эротики происходит? – неожиданно, продолжая качать голой ногой, спросила отчима Маленькая. – Или эротика от него?
   Тогда в первый раз Лева удивился и задумался. Разнообразных совпадений было слишком много, и без подготовки к ним как-то трудно было привыкнуть…
   – От Афродиты он происходит, – ответил Лева, стараясь придать растерянному лицу серьезный вид. – Сын он ей. Все происходит от любви…
   – Я знаю, – так же серьезно парировала падчерица. – Мишка Раков так и сказал…
   Ночью объявился Глотов. Сначала он пристроил протез, а уж потом присел к Леве на кровать. Лев Ильич в страхе посмотрел на мирно спящую рядом жену. Грек успокоительно махнул рукой:
   – Не бойся, Левушка. Она не проснется. Ей еще рано…
   – Долго вас не было, – тихо сказал Лева, – я уж не знал что и думать…
   – Про Грецию смотрел? – вопросом на вопрос отреагировал Глотов, пропустив мимо ушей Левино замечание. – Там про нас вчера показывали.
   – Про кого про нас? – с интересом спросил Лева и пристально посмотрел в глотовские глаза. – Про нас с кем?
   – Про любовь, – ничуть не удивившись вопросу, ответил грек. – Про нас с тобой. И про тебя с ней… Про всех про нас, в общем.
   – Я-а-а-а-а… Я не очень понимаю, куда вы клоните, я просто-о-о… – настороженно протянул Лева и на всякий случай посмотрел на Любу. Та продолжала спать.
   – Не идиотничай, пожалуйста, – точно так, как сказала бы Любовь Львовна, оборвал его Глотов. – Не затем я тебя на классическое отделение отправлял, чтобы ты здесь одиссейскую верность разыгрывал. Аргонавта из тебя ни по какому не получится, не дуркуй. Раздел, где любовь, лучше как следует проштудируй. По-гречески только.
   Лева поразился совершенно непривычному для него образу ночного гостя. И вместе с тем он был абсолютно уверен, что оба они говорят сейчас об одном и том же. Вернее, одно и то же оба недоговаривают. Этот грек был другой. Такой же небритый, как первый Глотов и последующие, но совсем иной. Разговор начинал приобретать неприятный оборот, и на всякий случай Лев Ильич решил сменить тему.
   – Я вас давно хотел спросить кое о чем. – Тема возникла сама по себе, без подготовительного перехода. – Вы не знакомы случайно с человеком по фамилии Глотов?
   – Два их, – не задумываясь, ответил гость. – Один, который был, и один, который остался. Был еще, правда, третий. Недолго был. Полетал там у нас, над Ладогой, но передумал и вернулся. В первого, по-моему. Тебе нужен только один, не мучайся, потому что еще и другие будут.
   – Какой? – быстро спросил Лева, желая перехватить инициативу и воспользоваться замешательством грека. – Какой остался?
   – А такой, – ничуть не смутившись, спокойно ответил грек. – Тот, который тебе нужнее.
   – Для чего нужнее? – Лева чувствовал, что еще немного – и все наконец прояснится, все вернется к тому, с чего это началось, вся эта странная глупость и метаморфоза с визитом незнакомца, лицом похожего на одноногого рыбного начальника из соседских гостей с самоваром, у них там, в Валентиновке, через забор от Казарновских-Дурново.
   Сердце Левино внезапно стукнуло, громко так и глухо, ровно один раз. Звук отозвался в мозгу и перекатился эхом в ноги. Кровать дрогнула, и греков костыль грохнулся на паркет. Люба шевельнулась и открыла глаза. Лева продолжал сидеть на краю матраца и молчал, уставившись в одну точку.
   – Для того, чего ты хочешь, нужнее! – членораздельно произнес грек, подобрал костыль и растворился в воздухе.
   – Приснилось чего, Лева? – Люба дотронулась до мужа и нежно привлекла его к себе. – Что с тобой?
   – Приснилось, – твердо ответил он. – Черт-те что снится. Пойду взгляну, может, с мамой чего?

   Первый раз Геник пришел к Казарновским на «Аэропорт» в восемьдесят шестом, на день рождения к Маленькой. Подарки он не покупал никому и никогда. Ему это было не нужно. Подарки он изготавливал при помощи рисовальных инструментов и подручных материалов. Менялась только технология. В этом году в моде были аэрографы, и Геник в соответствии с этой модой налил на лист бумаги разноцветных красок и ужасно талантливо раздул их воздушным потоком, превратив все это в дочкин портрет. Маленькая была в восторге и повисла на шее у отца. Такого замечательного повода, чтобы напиться, Геньке было более чем достаточно. Бабаня, как обычно по дням рождения неродных людей, лежала с головной болью и к гостям не вышла. Через час, набравшись до нормы свободы, Геник потерял к дочке интерес и отправился в путешествие по квартире классика, покойного мужа вдовы Дурново. Любовь Львовна в такие принципиально напряженные для нее даты, оставаясь в комнате одна, занималась единственно успокаивающей ее оздоровительной процедурой. Она проверяла секретные бумажки в потайных местах для того, чтобы перейти к главной и мучительно-счастливой процедуре – перекладыванию драгоценной коробочки на вновь изобретенное место…
   До бабкиной спальни Генька добрался сразу после того, как сунул нос в ванную и загасил там в раковине окурок. Он приоткрыл дверь, обнаружил там незнакомку и вошел без тени сомнений внутри готового к приключениям проспиртованного организма…
   Любашу, первую Левину жену, и Генриха молодым Казарновским не удавалось свести в единое пространство в течение целого года после данного Левой матери обещания соединить двух безнадежных разведенцев воедино. То стеснялась Любаша, то был в очередном запое Геник и плохо понимал, чего от него хотят.
   – На какой твоей Любе я должен жениться? – никак не мог уразуметь он. – На моей жене, что ли? Или на твоей жене? Так ведь это она и есть. Люба.
   В тот раз, казалось, все совпало самым удачным образом: вариант дня рождения Маленькой устраивал всех. Любаша пришла на час позже – собиралась с духом, а когда собралась, выяснилось, что тушь для ресниц высохла необратимо. Пришлось сначала решать вопросы красоты, а уж затем отправляться на «Аэропорт», по знакомому адресу. Геника хватились, как только раздался звонок в дверь. На этот раз он ничего не знал, поскольку согласно умыслу Казарновских не был заранее предупрежден о сватовстве, и его необходимо было подготовить на всякий случай, чтобы не напился больше, чем требовала жениховская ситуация. Однако Геньку все-таки упустили: и по количеству выпитого, и в географическом смысле. Любаша была такой же, как и тогда, при разводе в семьдесят пятом: преимущественно в сером, тихой и на все согласной размазней в больших очках.
   «Те же самые, – отметил Лева. – Права все же мать бывает иногда, точнее не скажешь», – подумал он и поцеловал бывшую жену в щеку. Та зарделась и поэтому сразу понравилась Любе. Она протянула ей руку и сказала:
   – Предлагаю дружить. – Потом приобняла гостью и добавила на ухо: – Даже если и с Генькой не выйдет.
   Генриха, однако, в квартире не было, хотя следы имелись – пропахшая табаком и другим несвежим куртка так и висела на спинке кресла. Быстрый обход квартирных площадей результатов не дал никаких, кроме обнаруженного в раковине раздавленного окурка. На этом поиски были прекращены, и участники несостоявшейся брачной сделки вернулись к праздничному столу.
   Когда принялись за сладкое, в маминой спальне раздались подозрительные звуки. Они стали увеличиваться по нарастающей и окончательно перешли в раскатистый хохот Левиной матери. Теперь в этом никаких сомнений не было – это ревела, задыхаясь от смеха, Любовь Львовна.
   – Это бабаня! – весело выкрикнула Маленькая Люба. – Она выздоровела!
   Лева, Люба, Любаша, остальные вскочили с мест и подошли к хозяйской спальне. Лева подумал немного и постучал к матери. Дверь от толчка подалась внутрь. В кресле у кровати сидела Любовь Львовна, тело ее сотрясалось от хохота, из глаз катились слезы. Одновременно она подвизгивала, но тут же снова уходила в полноценные раскаты. На полу перед ней на коленях стоял невменяемо пьяный Генька с протянутыми в ее сторону руками и вытянутыми по-верблюжьи губами. Не обращая ни малейшего внимания на вошедших, он повторял чувствительно и отрешенно:
   – Мой друг… Я люблю-ю-ю вас-с-с… Просто люблю-ю-ю… – Он не отрывал взгляда от пожилой дамы. – Я хочу вас лю-би-и-ить…
   «Действительно, полное дурново, как он и говорил…» – подумал Лева и поймал себя на том, что подумал не без удовольствия.
   Там же, на полу, между Геней и хозяйкой спальни валялась оброненная ею тайная бумажка с еще более тайным местоположением секретного брильянтового наследства Казарновских-Дурново.
   Сватовство в тот день не состоялось, как не состоялось и потом, потому что пробовать повтора уже никто не пытался. Но зато в доме на «Аэропорте» в этот день зародились две новые дружбы: одна – предполагавшаяся и получившаяся, хотя и не сразу, а гораздо позднее – семьи с Любашей, и другая – неожиданная для всех, легкомысленная и чудаковатая – Геника с Любовь Львовной, вдовой классика-драматурга…
   Любаша с Левой были одногодками, более того, одноклассниками. Когда в ответственный и волнующий момент вручения аттестатов зрелости выпускникам десятилетки в актовом зале школы завуч с легким недоумением произнесла удлинившуюся ни с того ни с сего вдвое Левину фамилию, все грохнули. По новому документу выходило, что Левка, оказывается, всегда был Дурново, знаменитой же частью фамилии – Казарновский – только прикрывался, а истинную правду тщательно скрывал.
   – По мне так тоже лучше еврейцем быть, чем в таком Дурново ходить, – толкнул его тогда в бок одноклассник. – А теперь получается, ты – и евреец, и Дурново одновременно. Через палочку…
   Лева побагровел, встал и под нестихающий хохот покинул актовый зал. Вслед за Левой поднялась Любаша, скромница, серая мышка, и без тени улыбки последовала за ним, не дожидаясь вручения аттестата. Это был поступок.
   Дома распространяться о том, как начался его новый жизненный отсчет, Лева не стал. Ему нужно было крепко подумать, но много времени это, как выяснилось, не заняло. Он просто вычеркнул из памяти ненавистную школу со всеми ее кримпленовыми учительницами, комсомольскими понуканиями и по случайности застрявшими в голове двумя не пригодившимися лично ему формулами: товар – деньги – товар из обществоведения и – омыления жиров – из органической химии. Вместе с последней из них ему достался довесок в виде химической отличницы. Это и была верная Любаша, смело последовавшая за ним из зала вон…
   В ночь после фамильного позора привиделся грек Глотов. Он был весел и куда-то спешил.
   – Братец. – Грек взял Леву за руку и одновременно скрипнул протезом. – Послушай меня внимательно… Все это для тебя чепуха настоящая. – Он сделал в воздухе оборот пальцем и неопределенно ткнул им в направлении окна. – Здесь мы остановки делать не будем. Для тебя здесь нет… м-м-м… нет материи совершенно никакой.
   – Вы про какую материю, простите? – искренне не понял Лева. – Где нет?
   Глотов помолчал и улыбнулся:
   – В поступке. В том, как ты поступил. И – как с тобой…
   – Ну и что? – снова не понял он.
   – А то… – Глотов снова скрипнул протезом, поднялся, подхватил по пути костыль и засобирался исчезать в воздухе. Лева уже знал, что и как произойдет с ночным гостем, но хотел успеть прояснить головоломку. Грек подвел итог незваного визита: – В этом нет любви ни с чьей стороны. Так, филия, может, небольшая проскочит. Не более…
   – Кто? – Лева окончательно запутался и собрался переспросить грека, но тот растаял в аэропортовском полумраке вместе с костылем и протезом быстрее, чем успел бросить напоследок: – Потом у другого Глотова узнаешь. Он куда надо направит…

   Других, правда, поступков, равных аттестатскому, кроме преданности бесконечной и рабской покорности, Леве выявить за Любашей не удалось. Тем не менее они поженились в семидесятом, когда Лева успел привыкнуть к ней настолько, что это совершенно не отвлекало его от учебы на втором курсе филфака. Любаша же после второй неудачной попытки поступления на химический факультет педагогического продолжала трудиться там же лаборантом, перемывая бесчисленные пробирки в лаборатории органической химии. Денег молодой семье не хватало категорически, но замечать этого Любовь Львовна не желала. Червонцы иногда им подсовывал Илья Лазаревич из тех случайных гонораров, что удавалось заныкать от бдящей супруги. Проследить к тому времени денежный поток из восьмидесяти раскиданных по необъятной стране точек было делом весьма непростым. Шел восьмой год беспрерывного накопления благосостояния семейством живого классика Казарновского, точнее говоря, его жены, превращавшей бесчисленные ленинские профили в ограненные кусочки твердого углерода в минимальной оправе. Камни были разные: от высокой чистоты старинных голландцев до новых примовых якутов. Других, без тончайшей огранки и высочайшей дисперсии света, Любовь Львовна не признавала. Однажды, правда, Илья Лазаревич сделал робкую попытку притормозить страсть супруги к ювелирным алмазам, но потерпел, несмотря на признаваемое семьей величие, провальное поражение по всем статьям. В финале выговора мужу Любовь Львовна сменила гнев на милость:
Чтение онлайн



1 2 [3] 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация