А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Четыре Любови (сборник)" (страница 2)

   – Тоже Мурзилкой будет, если хочешь, мама, – сказал он, протягивая ей животное.
   – Уберите отсюда эту мерзость, – процедила сквозь зубы мать и, брезгливо поморщившись, ушла к себе.
   В этот момент Лева почему-то понял, что Мурзилка не был глупым. Наоборот, все происшедшее с ним доказывало, что ума он был исключительного и очень странного. Это поразило и озадачило Леву, и он вдруг понял, что бывает любовь, совершенно ему неизвестная. Отчаянная в своей прямоте и непонятности. Другая…
   Куриные котлеты с той поры в доме больше не готовились.

   У Глотовых за забором взвыла электропила. Любовь Львовна вздрогнула и недовольно поморщилась:
   – Снова папа пилит? Я ведь просила тебя – не разрешай папе пилить. Мурзилка этого не любит. У него изжога от этого развивается.
   – Это у Глотовых, мам. У соседей наших, – ответил Лева и осторожно завел материнскую ногу под одеяло. – Они электропилу запустили. – А сам подумал, снова удивившись: «Вот и Мурзя воскрес. Может, и вправду обойдется?»
   – У рыбаков? Сволочи, – равнодушно отреагировала Любовь Львовна. – Все соседи – сволочи. А папа все равно пусть не пилит…
   – Хорошо, – вздохнул Лев Ильич. – Я передам… – И одновременно подумал: как все же странно это устроено: до болезни дня не было, чтобы про папу не вспомнить. Потом – провал, а теперь разом возник и все пилит, пилит… А эти пароходники из рыбного министерства два раза с ней чаю попили: в шестьдесят пятом, когда после Кукоцких заехали, и в восьмидесятом, когда отец умер, на другой день после поминок. Так толком и не познакомились, все больше через забор кивали. Да еще Геник пьяный к ним как-то забрел по ошибке, году в девяностом, ну да, точно, после Мурзиковых поминок. С Толиком тогда еще добавил. И рыболов этот, отец Толиков, Глотов-старший, тогда же умер, вместе с Мурзей. Может, поэтому она и помнит Глотовых. Смерть, стало быть, у больных головой сильнее память цепляет, чем любовь. Надо запомнить и воткнуть в сценарий…

   Отца Левиного, Илью Лазаревича Казарновского, мать любила так, как положено любить родственника, который оказался гением, причем выяснилось это не сразу. Лева не знал, как точно обозначить такую любовь, такой ее странный и устойчивый сорт. Впрочем, это началось позже, сразу после «Рассветов». Таким образом, любовь Любови Львовны к мужу траектория жизни развела на две части, приблизительно равные по расстоянию от начала до середины и от середины до конца. Однако по своему удельному весу любови эти различались существенно, как и прожитые в них годы супружеского благоденствия. Противостояния сторон ни на одном из отрезков почти не имелось, и особенно, конечно же, на втором – главном. Но надо отдать должное Любови Дурново – хранить очаг она умела расчетливо и профессионально. В сорок пятом, сразу после обставленной по-бедняцки свадьбы с моложавым черноволосым капитаном Илюшей Казарновским, только что демобилизовавшимся военным журналистом, Люба Дурново решила романтическую часть отношений оставить на потом, на аккуратно и со вкусом разложенное ею по полочкам будущее семьи Казарновских: работа мужа в солидной газете, лучше в «Правде», затем – издание военных воспоминаний о днях блокады, сразу вслед за этим – мемуары о переправе или, как там это называлось, про Ладогу, в общем, про озеро под бомбежкой, про «Дорогу жизни», затем – членство в Союзе советских писателей. Ну а далее по порядку: пайки, блага, улучшение жилья и все такое в понятном направлении…
   Илья Лазаревич молчал, но и не отказывался. Он как-то сразу поник под напором дворянского племени Дурново, обрушившего на голову бравого еврейского капитана всю мощь вековой настырности носителей голубой жидкости, с успехом заменившей красную в артериях и венах. Однако получаться задуманное стало частично и не так победно, как планировал фельдмаршал-интендант. Газета оказалась паровозной – «Гудком», куда и начал потихоньку уходить пар энергичной Любовь Львовниной надежды на скорую реализацию семейной конструкции. Воспоминаний тоже не получилось – здесь муж проявил неожиданную твердость и честно заявил, что таковых не было. О самом интересном, но коротком и по-настоящему страшном куске, в который он окунулся скорее как гражданский пострадавший, нежели лицо военное, он не думал писать: просто не приходило в голову. Да и не сумел бы никогда он написать об этом так, как было и как получилось у несвидетеля Горюнова. Илья Лазаревич вспоминал: вывернутый наизнанку грузовик, разорванный на куски, дымился на ледяной ладожской обочине, а полутонная авиабомба со свистом рассекла пространство над ними и проткнула лед насквозь совсем рядом, и это спасло их, потому что рвануть в момент удара об лед не успела, но рванула уже там, в черной воде, внизу, и в получившейся дыре вскипела ладожская вода, а обезумевший от страха моложавый шофер грузовика, отброшенный взрывной волной, полз к этой страшной полынье, собирая по пути рассыпанные кем-то спички, и оторванная ниже колена, залитая кровью нога волочилась вслед за ним на тонкой кожной полоске, оставляя на снегу ярко-алый след по всей ширине кровавых лохмотьев… и как он дополз до воды наконец и хрипло спросил у Ильи, контуженного, но еще соображавшего, улыбнувшись широко и белозубо, как, мол, ловить здесь лучше будет, подледно если: на мормышку или опять же – на кивок. И посмотрел вдруг безумно, и засмеялся, зашелся просто от хохота, а кожа к тому времени уже оборвалась окончательно, и нога осталась где-то на полпути к черному проему. А потом он растаял в воздухе, и оба они потеряли сознание почти одновременно, и не знал Илья тогда, что же лучше: мормышка или кивок…
   Об этом он и рассказал однажды обалдевшему Горюнову, когда оба они поддали на день Красной Армии. К тому моменту истек первый, неглавный, отрезок Любовь Львовниной любви к мужу. Переход же ко второй, главной, совпал с тем самым утром, когда Илья Казарновский проснулся знаменитым драматургом. В соседней комнате мирно спал, ни о чем не подозревая, гениальный отпрыск двенадцати лет от роду – Лева Казарновский, в будущем – Лев Казарновский-Дурново. С этого дня отец и сын начали получать любовь по заслугам: отец – по имеющимся, сын – по предстоящим…
   Люба Маленькая вернулась на дачу, когда было уже совсем поздно. Лев Ильич услышал сквозь надвигающийся сон: вот фыркнул глотовский джип, заезжая на соседний участок… вот хлопнула дверца и заскрипели, распахиваясь настежь, соседские ворота, тоже глотовские.
   «Теперь целуются…» – Он представил себе, как мужик этот, Толик, поздний соседский отпрыск, прижимает к себе Маленькую, как касается ее кожи, как целует в губы, скорее всего взасос, и как в этот момент напрягаются соски на ее груди, сосочки, маленькие, розовые детские сосочки, так хорошо ему знакомые с ее малых лет. У Левы ревниво дернулось между анусом и пупком.
   Через пять минут заскрипели деревянные ступеньки, Маленькая Люба поднялась на второй этаж и зашла к себе. Комната ее была через стенку, через тонкую деревянную перегородку, которая, казалось, не скрывала, а наоборот, усиливала доносившиеся оттуда звуки, резонируя и разгоняя всей поверхностью слабые звуковые колебания воздуха. Он услышал, как отлетела в сторону майка, шмякнулись о его стену шорты, клацнув по дереву металлической пряжкой ремня, и продавился матрац под Маленькой Любой.
   «Что же у нее с Толиком этим, интересно? – подумал Лева. – Неужели спят? – Сердце сжалось и уперлось в ближайшее ребро. Внутри Левы стало тесно и неудобно. – Надо бы с Любкой про нее посоветоваться, чтоб беды не вышло. Раньше времени…»

   С первых самых дней, как Люба с Любой Маленькой по настоянию Левы окончательно переехали на «Аэропорт» к Казарновским, Маленькая, которой накануне стукнуло пять, решила, что, если папой называть Леву нельзя, то пусть он будет просто Левой. Так будет здорово, и получится, будто папа Лева, но только без «папа». Брак свой Лева и Люба зарегистрировали между делом, заскочили в ЗАГС по пути в Валентиновку, на дачу, расписались в амбарной книге, где положено, но только без свидетелей и в чем были – в джинсах и свитерах. Загсовская тетка окинула их ненавистным взглядом, но ничего не сказала. Генрих, отец Любы Маленькой, первый Любин муж, который к тому моменту стал другом семьи, развлекал в это время дочку в машине. С бывшей женой и будущим ее мужем Левой они сошлись за последний год так, словно расстались до этого ненадолго по весьма незначительному поводу – досадному и случайному. Особенно дружили с ним молодые Казарновские-Дурново в те нечастые времена, когда он не пил или не выпивал вовсе. Бывало и такое в разноцветной и многостраничной Генькиной биографии. Трезвый Генрих был просто обворожителен: тонок, интеллигентен и, что вовсе не свойственно художнику, – умен. В общем, исследователь жизни. Так было и в этот раз. Сидя с дочкой на заднем сиденье, он старательно перерисовывал портрет Ленина со сторублевой банкноты в блокнот и объяснял девочке:
   – Знаешь, кто этот дяденька?
   – Не-а, – честно отвечала Люба Маленькая, тщательно оберегаемая сначала матерью, а потом и Левой от всех видов социальной информации. – А он хороший?
   – Скорее, он красивый, – отвечал Геник, удовлетворенно высунув язык от наслаждения процессом сравнения рисунка с оригиналом. – На нем тени лежат удачно, видишь? – Но тут же он спохватывался и исправлялся: – Он красивый, но зато злой. Он у тебя отнял колбасу, ясно?
   – Когда? – удивленно спрашивала девочка. – Ты в прошлый раз тоже говорил, что украл, а он не украдывал.
   – Он ее давно украл, когда тебя еще на свете не было, когда он вождем еще работал, – отвечал Генька, завершая очередной рисунок. – И меня тогда тоже еще не было…
   – Ну все! – Молодые супруги выскочили из дверей ЗАГСа и сели в машину. – Едем праздновать! У нас сегодня ребрышки с «Цинандали». – Лева развернулся и ущипнул Любу Маленькую между ребер. Девочка восторженно завизжала. – А у нас еще один праздник сегодня, между прочим, – уточнил Лева. Люба вопросительно посмотрела на мужа. – Сегодня в Горьковском МХАТе последний раз «Рассветы» играют. Вообще последний. Все!
   – Ты хочешь сказать…
   – Я хочу сказать, что пора жить по средствам. Кончилась халява с переправой через Ладогу. Сами себя кормить начинаем.
   – Лично я давно уже начал, – отреагировал Геник. – Как себя помню, начал…
   – А нам привыкать еще придется, – улыбнулась Люба. – Помнишь, что твоя мать говорила: «Если женишься на этой, с ребенком, – она опасливо посмотрела на дочку, прикрыла рот рукой и, прижав смех, добавила: – …лишу наследства». Она какое наследство в виду имела?
   – Ты зря смеешься, между прочим, – весело подхватил тему Лева, продолжая вести машину. – Как мы с дачей закончили, в шестьдесят третьем, она только на жизнь отделять стала, а все остальное в камни вкладывала, в бриллианты. С шестьдесят третьего года по сегодняшний спектакль, значит. Двадцать два года. Не верила властям совершенно. И сейчас никому не верит.
   – Вот Дурново-то! – промычал Генька. – Натуральное Дурново! А красивые камни-то хоть?
   – Не знаю, – ответил Лева. – Никто их сроду не видел. Мне отец перед смертью рассказал, зря, говорит, она это все затеяла, никому, говорит, это не нужно.
   – Вот-вот… – задумчиво протянул Генрих. – Кому – щи жидкие, а кому – брильянты мелкие…

   Невестку, а в особенности дочку ее, Любу Маленькую, Любовь Львовна незалюбила с первого дня, но квартира была огромная, только незанятых комнат было три, и не пустить молодую семью было глупо. Кроме того, Любовь Львовна представить себе не могла и в страшном сне, что Левушка может сгинуть куда-то в Бирюлево-Товарное и для любви самозабвенной, так же как и для помыкания, не останется ей ни одного живого объекта. Кроме Мурзилки. Но это – только для взаимности и любви…
   – Слишком Люб много получается в одном месте, – недовольно отчитывала она сына. – Любовей этих… – Эта твоя… с дочерью чужой – две… И та Любаша, которая была, первая твоя, размазня, – считай, трех перебрал. И никакого толку от них от всех. Что им тут всем, медом намазано?
   – Ты, мам, себя еще не посчитала, – улыбнулся Лева. – Всего четыре получается. Вернее, четыре с минусом.
   – Это ты меня в минусы назначил? – мать не была настроена на шутку. – Ты меня вообще с ними не складывай. Я от них всегда отдельно буду, понятно? Я – Дурново! Любовь Львовна! Я тебе – мать!
   – Нет, мам, минус – это Любаша. – Лева обычно не позволял себе быть втянутым в мамины скандалы. – Но я хочу ее с Любой познакомить, чтоб восстановить комплект. А потом мы ее замуж еще пристроим. За Геника.
   – Это что еще за Геник? – с неподдельным интересом Любовь Львовна уставилась на сына. – Это фамилия или имя такое идиотское?
   – Это хороший человек, мам. То пьющий, то нет. Но талантливый. Любин муж бывший, художник. При Любашкиной глупости и жертвенности – то, что им обоим нужно. Она его еще и спиртом из кабинета химии снабжать будет. За школьный счет.
   – Идиотизм какой-то! – злобно отреагировала мать. – Еще чего не хватало! Просто идиотизм натуральный! Любашу – за алкоголика! Никакая она не глупая, просто… – она бешено повертела глазными яблоками в поисках подходящего обозначения бывшей невестки. – Просто какая-то разобранная была, как тургеневская барышня.
   – Тогда почему же не заладилось у вас? – спросил Лева. – С первого дня не заладилось. Может, и у нас тогда бы брак не развалился.
   – Потому что никто в семье Дурново пробирки мыть не должен, – гордо подняв голову, ответила Любовь Львовна. – Даже в собственном институте.
   Лева вздохнул:
   – Она, мам, сейчас не пробирки моет, а химию преподает в школе. И не замужем.
   – Ну вот и пусть преподает, – оборвала дискуссию мать. – А не за алкоголика замуж собирается.
   Почему такое предложение сына с ее точки зрения выглядело идиотизмом, она объяснить, наверное, не смогла бы. Да и потребности никогда в этом не имела. Просто импульсы, моментально зарождавшиеся в неравнодушном материнском организме, распространялись, судя по всему, со скоростью, значительно опережающей самую стремительную скорость на свете – скорость мысли.
   Жизнь в одном пространстве с молодыми тем не менее началась на редкость непредсказуемо: тихо и мирно. Девочку свекровь игнорировала, а Люба, к ее великому огорчению, никак не давала ей повода для жизненно необходимых пульсаций, бравших начало в височных долях головы.
   «Расчетливая… – подумала она как-то про невестку не без доли уважения, – и, машинально прибавив к ней для парности Маленькую Любу, передумала мысль, внеся нужное уточнение: – К наследству подбираются. Нужно переложить камни подальше…»

   Если бы тогда, за пять минут до рождения дочери, кто-нибудь спросил двадцатипятилетнюю Любу, недавнюю выпускницу истфака МГУ, молодого искусствоведа, почему она, несмотря на последнюю, самую мучительную родовую схватку, решила в столь неответственный для такого дела момент назвать своего ребенка Любой, она вряд ли смогла бы вразумительно ответить. Имя, в точности повторяющее ее собственное, просто возникло само собой, вывернувшись откуда-то изнутри, из-под ложечки, прижимавшей его до поры до времени там, в неясном и тревожном пространстве между животом и головой.
   Девочка получилась маленькой, меньше, как ей показалось, чем того требовала будущая жизнь, но в то же время – очень славной, с миниатюрными пальчиками на руках и ногах, пухлой складчатой попкой и неожиданно длинными черными волосами на маленькой кричащей головке.
   – Есть! – радостно выкрикнул молодой врач-акушер, после того как снова нажал локтем на верх Любиного живота. Показалась головка, и стало ясно, что кесарить теперь не придется. Он принял на руки первенца, благополучно завершившего выход в человечество, и с восторгом неопытного специалиста, неожиданно для себя самого сделавшего работу хорошо, поднес ребенка совсем близко к ней: – Девочка у вас, мамочка!
   Настолько близко поднес, что лица Любочкиного Люба рассмотреть хорошо не смогла, но зато успела почувствовать, как остатки боли в момент откатили, отхлынули, как внутри у нее стало просторно и непривычно пусто, не там, где ныло и тревожило, а ниже, за брюшиной, в самой сердцевине прошлой боли. В том месте же, где была «под-ложечка», где Любочка придумалась и получилась – сначала сама, а потом уже и это имя – стало, наоборот, тепло и нежно, будто кто-то разминал и поглаживал, не объясняя, для чего это делается. Любочка тем временем растянула рот в широкой безмолвной улыбке и снова прорезалась таким криком, что у Любы на миг остановилось сердце, и она в страхе посмотрела на врача. Тот подмигнул молодой матери и весело отреагировал:
   – Ишь раздухарилась! Имечко хочет. Как звать-то тебя будут, марципанчик? – Он вопросительно посмотрел на Любу.
   – Люба она, – с тихой радостью произнесла молодая мать. – Любочкой будет, как я… Только Маленькой…
   Геник прилетел в роддом прямо из мастерской, как был: с не отмытыми как следует от краски пальцами, в прокуренной своей затасканной куртке и без шапки, несмотря на крепкий январский мороз. Машина его по обыкновению не завелась, и он добежал с Фрунзенской набережной до Пироговки за двенадцать минут, возбужденный, счастливый, с идиотской улыбкой на сильно небритой физиономии, свидетельствующей о том, что щетине этой дней не меньше, чем сроку, исчисляемому с начала последнего запоя. Про цветы и записку в палату для рожениц он не то что забыл, просто не подумал вообще, не свел необходимые концы с нужными началами. В результате никуда его не пустили, и получилось, что он просто постоял в предбаннике. Обмозговав там же ситуацию, он двинул к ближайшему магазину придумывать имя дочке. Товарища по счастью он искал недолго, поскольку деньги за последний макет еще закончились не совсем.
   – Как жену-то звать? – спросил его найденный партнер, тоже небритый, но без сильно выраженного, как у Геньки, творческого начала. – Бабу-то твою…
   – Любой, – ответил счастливый отец.
   – Тогда Валей девку назови, – предложил почему-то мужик неожиданно смелую версию. – Как у Терешковой чтоб было имечко. Космонавтское. – И попросил два рубля до завтра с отдачей в том же месте в то же время.
   – Никогда, – твердо возразил Геник. – Никогда моя дочь не будет с мужицким именем жить. – И совсем уже нетрезво добавил: – Не желаю подобной демократии для моего ребенка. В вербальном, конечно, смысле.
   Мужик уважительно посмотрел на Геника, сосредоточился и сделал новое предложение, не менее неожиданное, чем первое:
   – Тогда, кроме Любки, ничего не остается больше. Чтоб проверено было уже. И не запутаться…
   Предложение мужиково понравилось, и рубли Генька дал, однако на встречу не явился. В назначенный час он уже почти не вспоминал о ребенке, его имени и жене Любе, потому что в связи с рождением дочери ушел в запой уже настоящий, без самообмана и неоправданных перерывов.
   Домой из роддома Люба не вернулась. Она поймала такси и поехала к матери, в их пятиэтажку в Бирюлево-Товарном – жить дальше уже без Генриха. И когда через две недели Геник вышел из запоя и начал разыскивать жену, а разыскав, узнал заодно, что дочь его – тоже Люба, Любовь Генриховна, он ничуть не удивился, а воспринял это должным образом – так, будто готовился всю трезвую часть своей бестолковой жизни назвать своего ребенка именно этим именем.

   Лет до двенадцати Люба Маленькая хлопот семье не доставляла совершенно. Единственным моментом семейного сопротивления было то, что Любовь Львовну она упрямо называла бабаней или реже – бабой Любой, чем вызывала ее гнев. Правда, в таких случаях она быстро прикрывала рот ладошкой и с откровенно поддельным испугом ахала:
   – Ой, я забыла. Я не нарочно…
   Свекровь замирала на месте, глаз ее холодел, и она выдавливала из себя через плотно сжатые губы что-то среднее между шипением гремучей змеи и жужжанием шмеля:
   – Я ж-ж-ж-е прос-с-с-ила вас… Преду-преж-ж-ж-дал-л-а… – При этом она всегда смотрела в Левину сторону.
   Леве потом приходилось объясняться с матерью после каждого такого случая:
   – Она же ребенок, мам. Она рассчитывает на ответную ласку.
   – Она не твой ребенок! – Мать успокаивалась небыстро. Быстро – не входило в ее планы: не получалось нужной подпитки. – И не моя внучка! Они не должны рассчитывать в этом доме ни на что особенное…
   Сын порой слегка раздражался, но всегда держал себя в руках:
   – А чего бы ты хотела, мама? Я имею в виду вообще – чего?
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация