А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сезон дождей" (страница 43)

   После его ухода Евсей Наумович еще долго ходил по квартире, механически разглядывая знакомые до мелочей предметы. Так он и не выяснил, каким художникам принадлежали две потемневшие от времени картины в дубовых багетах. Их подарили дяде Семе благодарные пациенты. На одной изображалась битва римлян с маврами, на другой – старик в ермолке, со свечой в руке. Как-то Эрик высказал предположение, что это не законченные работы, а эскизы к картинам, авторы которых наверняка обозначены на обороте холста. Но Евсей Наумович не дал препарировать картину. Эрик. Эрик. Опять Эрик.
   И Евсей Наумович тогда пообещал себе: если все, что ждет его завтра, окончится благополучно, он непременно разберется с картинами. Не особенно задумываясь, что скрывается за словом «благополучно». Как не задумывался о законных последствиях, связанных с «завтрашними обстоятельствами». Тем не менее, подобно прилежному ученику, он достал лист бумаги и, без особых раздумий, вывел своим ровным подчерком: «Во всем, что случится со мной, прошу никого не винить». И подписался. Подпись показалась не очень удачной, с каким-то зигзагом в конце. Пришлось подписаться еще раз.
   Внезапно Евсея Наумовича озаботила проблема – как передать Лизе подарок, кожаную сумку. И куда вообще сумка запропастилась! «Вот сволочь, – подумал он о сумке, – куда же ты подевалась?» Уже отчаявшись, он наткнулся на нее в нижней секции шкафа. Как сумка там оказалась, совершенно непонятно, он не заглядывал туда месяцами. Удивительно: кроме того, что он написал записку, он совершенно не думал о завтрашней встрече. Казалось, что все будет происходить без его участия, а он, Евсей Наумович, окажется сторонним наблюдателем. Да и предстоящее виделось опереточной суетой и закончится словесным выяснением отношений – не более. Он и не знал толком, как обращаться с пистолетом.
   И сейчас, направляясь к даче, Евсей Наумович подумал, что неплохо сделать хотя бы один пробный выстрел, посмотреть, как получится. Нужно также предварительно показать пистолет своему сопернику, тот тоже наверняка никогда не имел с ним дел. А вдруг он бракованный и ни хрена не стреляет – мало ли жуликов в Апрашке?
   Он даже забеспокоился и одновременно обрадовался. Если попробовать на воронах? Но ворон что-то не видно. Обычно зимой они устраивали оглушительный грай. А тут ни одной вороны, как назло. Впрочем, выстрел может переполошить дачников, если они есть. Но вряд ли, наверняка дачи заколочены. Помнится, когда он с Эриком приезжали походить на лыжах, соседние дачи всегда стояли заколоченными. Однако на этот раз чьи-то следы резко обозначились на снегу А не следы ли это Эрика? Наверняка, Эрика – следы уходили вправо, в сторону его дачи.
   Физическое ощущение тишины, охватившее Евсея Наумовича после шума электрички, нарушилось звоном в ушах – Эрик уже его ждет. Именно ожидание первой встречи после вчерашнего разговора затмило собой предстоящую дуэль, которая вообще казалась нереальностью. Подобно снопу пламени от всплеска бензина, к Евсею Наумовичу вновь вернулись ярость, желание швырнуть бывшему другу все невысказанные обвинения. Что несмотря на жизненные неудачи, он не смердящий «пархатый старик».
   С тем он и подошел к даче Олениных. Глухая ограда с колючей проволокой по периметру казалась тюремной стеной. Не хватало лишь вертухаев по углам. Приоткрытая металлическая дверь зазывно светлела узкой щелью. Евсей Наумович переступил заснеженный порожек. Глубокие следы гирляндой тянулись к облепленному снегом крыльцу. Евсей Наумович старался ступать след в след, чтобы не черпануть ботинком лишку снега. Тем не менее, поднявшись на крыльцо, он ощутил ногами противный холод.
   Пухлая клеенка дверной обивки наглухо прильнула округлым воланом к облупившейся филенке. Кнопка звонка висела на оборванном проводе. Едва Евсей Наумович шлепнул ладонью по замызганной клеенке, как дверь с шуршанием отлипла от филенки и в проеме возникло очкастое лицо. Зои Романовны.
   Евсей Наумович оцепенел.
   – Проходи. Застудишь комнату. Час, как ее грею, – проговорила она.
   – Я многое ждал от Эрика, но чтобы так перевоплотиться, – едва нашелся Евсей Наумович, входя в прихожую.
   Плотный запах теплой смолы всегда действовал на него умиротворенно.
   – Ты одна? – Евсей Наумович подумал, что Эрик дожидается в комнате.
   – Одна, одна, – успокоила Зоя Романовна. – Оружие с тобой?
   – Да, – удивленно промямлил Евсей Наумович.
   – Будешь биться со мной. Попьем чай и пойдем в лес, стреляться. А пока сними куртку и проходи! – Зоя Романовна ушла в глубину помещения.
   Нелепость ситуации туманила сознание. Евсей Наумович стянул с головы шапку, пышную, лисью, с высокой тульей, давний подарок Натальи. Закинул ее на вешалку и принялся сбивать облезлым веником снег с обуви. Стащил с плеч куртку и повесил на крючок. Размотал шарф, сунул его в рукав. Провел ладонью по внутреннем карману, ощутил твердость упрятанного предмета и вдавил куртку поглубже, в ворох висящей одежды.
   Ах, подлец, думал Евсей Наумович, он и здесь меня предал. С этими смутными мыслями и в ожидании дальнейших сюрпризов Евсей Наумович прошел в давно знакомую комнату.
   Массивный трамвайный обогреватель исходил жаром под железным отражателем. Еще при жизни Эрикиного отца Евсей Наумович обменял две поллитровки на обогреватель у какого-то алкаша из трамвайного парка. И едва допер тяжеленную штуковину до дачи, вызвав ликование всего семейства Олениных.
   На некрашеном деревянном столе, вразброс, стояли тарелки с салом, колбасой, сыром, с какой-то зеленью. Высилась банки с грибами и квашенной капустой. Водка «Флагман» и пакет с соком.
   Широкую кровать-лежанку покрывало лоскутное одеяло и большая пузатая подушка в коричневой наволочке.
   – Что происходит, Зоя? – вяло вопросил Евсей Наумович вышедшую из подсобного помещения Зою Романовну с миской, прихваченной полотенцем.
   Легкий пар стелился над отварной картошкой.
   – Садись, – Зоя Романовна поставила миску на стол и вытянула из-под нее полотенце, – пока картошка горячая.
   – Что происходит, Зоя? – упрямо повторил Евсей Наумович, проваливаясь в продавленное глубокое кресло.
   – Пересядь на стул, в кресле тебе будет неудобно есть, – посоветовала Зоя Романовна.
   Чертыхнувшись, Евсей Наумович переместился на старый скрипучий стул с высокой боярской спинкой.
   – Ну?! – нетерпеливо произнес он.
   Зоя Романовна придвинула табуретку и села. Темные, подернутые сединой волосы были собраны на затылке в тугой узел и казались необычного пепельного оттенка. Карие глаза, увеличенные линзами очков, придавали ей строгий учительский вид.
   Испытывает мое терпение, раздраженно подумал Евсей Наумович. В то же время он чувствовал душевное облегчение.
   Зоя Романовна взяла чистую тарелку, положила в нее две крупные картофелины, присыпала укропом. Оглядела стол и подложила в тарелку сало с красноватым перцем.
   – Вчера мне позвонил Эрик, – Зоя Романовна опустила тарелку перед Евсеем Наумовичем. – Кстати, попробуй колбасу с тмином.
   – Перестань, – гримаса исказила лицо Евсея Наумовича. Зоя Романовна усмехнулась. Но дольше испытывать терпение Евсея Наумовича не решилась.
   – Вчера мне позвонил Эрик. Лет тридцать я не слышала его голоса. И рассказал, что произошло между вами.
   – Что именно? – перебил Евсей Наумович.
   – Все, как мне кажется. И о Наталье. И обо мне. И о том, что как-то обозвал тебя, в результате чего ты совершенно оборзел и вызвал его на дуэль. Это ж надо – Печорин выискался. Мне даже понравилось. Не ожидала от тебя такой прыти. Впрочем, таким я тебя знала в молодости, Евсей. Поэтому и влюбилась.
   – Ну а дальше что? – вновь перебил Евсей Наумович.
   – Эрик попросил меня приехать сюда. Сказал, что тут без третьего лица не обойтись, и именно я могу стать этим третьим лицом.
   – Странно, я никогда не видел тебя здесь, – обронил Евсей Наумович.
   – Ничего странного. За время наших с ним подпольных общений я только сюда и ездила. Домой к себе он меня стеснялся приглашать. – И, сделав паузу, Зоя Романовна добавила жестко: – Не то, что Наталью. С ней он даже сестры своей не стеснялся.
   – Как? И сестра знала о их связи? – упавшим голосом проговорил Евсей Наумович.
   – Думаю да. А что она могла сделать? Эрика не исправить, а ссориться с братом.
   – Но она же так хорошо ко мне относилась, – горестно покачал головой Евсей Наумович. – Господи, позор-то какой.
   – Ну а потом мы встретились с Эриком в метро и он передал мне ключи.
   – И что он еще сказал? – Евсей Наумович пытался подавить вновь вспыхнувшую ярость, голос его вибрировал.
   – Сказал, что ты болван с этой дуэлью. Что его пугает твое эмоциональное состояние. И если вы встретитесь наедине, то наделаете много глупостей. Что ему тебя жалко.
   – Ему меня жалко? – вскричал Евсей Наумович. – Он столько раз меня предавал, и ему меня жалко!
   Евсей Наумович придвинул к себе рюмку и поднес к ней горлышко бутылки с хитрой пластмассовой насадкой. Прозрачная струя водки сосулькой упала на донышко и, медленно укорачиваясь, дотянулась до края рюмки.
   – Я не буду, – ответила Зоя Романовна на вопросительный взгляд Евсея Наумовича. – Мне еще надо явиться на работу.
   Евсей Наумович помусолил пальцами высокую ножку рюмки и, переждав секунду, резким движением осушил содержимое. Мягкая, хорошо выделанная водка проскочила, не вызвав ни малейшей реакции. Некоторое время они ели, поглядывая мельком друг на друга. Евсей Наумович говорил отрывисто, через силу. Помянул поездку в Израиль, но о том, что случилось на пляже Дов-Кармель, умолчал. Рассказывая, он то и дело прикладывался к рюмке. Но не забывал и о еде. Ел он нервно, зло, с каким-то остервенением, как нередко бывает при сильном возбуждении. В отличии от Зои Романовны, на тарелке которой давно уже стыли разворошенная картофелина и надкусанный кусочек сала.
   – Ты был один в Израиле? – как бы невзначай спросила Зоя Романовна.
   – Один, – набитым ртом прошамкал Евсей Наумович и, проглотив, добавил: – Я давно уже один.
   – То-то ты так неважно выглядишь. Какой-то весь мятый.
   – Я почти не спал эту ночь. То бессонница, то какие-то сны. Меня вообще мучают сны, ни одна ночь не обходится без них.
   – И что тебе снилось этой ночью?
   – Забыл. Вроде бы летучие мыши, огромные, как лошади. Плохой сон, летучие мыши во сне – быть беде. Правда, я не поленился, прошел в ванну и трижды плеснул водой через левое плечо. Надо было огнем свечи закрепить, да свеча куда-то подевалась.
   – Хорошо еще водой прогнал, – серьезно произнесла Зоя Романовна. – Иначе бы вместо меня на дачу приехал Эрик. И хлопнул тебя из пистолета.
   – Неизвестно, кто кого, – возразил Евсей Наумович с мальчишеской строптивостью.
   Зоя Романовна улыбнулась, сняла очки и положила на стол. Евсей Наумович улыбнулся в ответ и покачал головой. На лице Зои Романовны странным образом проступали черты той, давней, влюбленной в него девушки. Мистика, но Евсей Наумович явно слышал приглушенный «под сурдинку» звук трубы Левки Моженова, исполняющей знаменитый американский блюз. Только как он назывался?
   – Ты не помнишь, как называлась та мелодия? – Евсей Наумович промычал несколько тактов.
   – Как же, как же… «День и Ночь». Коронная вещь Левки Моженова, – и Зоя Романовна, на манер лабухов тех далеких лет повторила мелодию, поводя манерно полусогнутым пальцем у кончика собственного носа. – Ачто?
   – Не знаю. Вдруг вспомнил. Увидел ямочку на твоем подбородке и вспомнил.
   – Ямочка – единственное, что у меня осталось.
   – Не только. Помнится, многие любовались твоими ногами.
   – Вспомнил, – Зоя Романовна закинула назад голову и захохотала. – Льстец. Если женщине говорят подобное, значит ее дело крышка.
   – Правда, Зоя. – Евсей Наумович чувствовал, как его заносит.
   Это плывущее состояние легкого опьянения заслоняло все проблемы, жизнь выравнивалась.
   – Знаешь, когда ты пришла за этим Буддой, я обратил на них внимание.
   – Я это тогда поняла. И сбежала.
   – Ты сохранила молодость, Зоя. И даже чувства ко мне, – упрямо продолжал Евсей Наумович. – Или тебе тоже было жаль меня? Как Эрику.
   – Хватит об Эрике, – серьезно осадила Зоя Романовна.
   – Хватит, хватит, – торопливо согласился Евсей Наумович. – Знаешь, в аэропорту перед отъездом в эмиграцию моя бывшая теща, Татьяна Саввишна, просила, чтобы я позвонил тебе. Хотела передать меня в надежные руки.
   – Почему же ты не позвонил?
   – Дурак был. Решил, что это будет непорядочно по отношению к Наталье.
   – Ты и сейчас дурак.
   – Пожалуй, ты права, – с готовностью согласился Евсей Наумович.
   Его охватил испуг. Тот испуг, что возникает при конкретном и осознанном желании от неуверенности в его воплощении, в боязни показаться смешным.
   Разговор увяз в каких-то случайных словах. Несколько раз их взгляды пересекались, и Евсей Наумович отмечал блеск серых смеющихся глаз, особо трогательных от природной близорукости. Евсей Наумович пробовал смотреть в сторону, но в поле зрения оказывались ее тугие, нежно-белые руки. Сиреневый вязаный свитер четко проявлял форму крупной, тяжелой груди, такая женская грудь нередко воспламеняла воображение Евсея Наумовича. И порой приводила к самым печальным результатам. Евсей Наумович вдруг почувствовал желание рассказать Зое Романовне про историю с младенцем. Стараясь избежать соблазна, он отвернулся, прикрыл ладонью рот и, исподволь, зевнул.
   – Извини, – пробормотал он, сердясь на свою невольную бестактность. – Плохо спал.
   – Поспи здесь.
   – Только с тобой, – шутливо обронил Евсей Наумович.
   – Я согласна.
   Евсей Наумович растерянно хмыкнул.
   Зоя Романовна подошла к просторной, крепко сколоченной деревянной кровати. Откинула лоскутное одеяло, обнажив ватный, прошитый пухлыми ромбами матрац. Взбила подушку и бросила ее во главу кровати.
   – Жаль, нет простыни, – деловито проговорила Зоя Романовна. – Устраивайся. Я сейчас вернусь.
   Холодное солнце пробивалось сквозь частокол деревьев редкого леса. Хлопья на ветвях подмигивали мириадами карнавальных блестков, а лежащий на земле снег казался серым и мрачным. Со сварливым скрипом он покорно принимал каждый шаг идущих гуськом двоих людей, удивляясь их прихоти – выйти к станции электрички лесом, в обход проторенной тропинки между березами.
   Евсей Наумович поглядывал в спину Зои Романовны. На вязаный оренбургский платок, клином лежащий на голубоватом меху полушубка. Он вспоминал упоительные минуты недавней близости. Вспоминал разговор в тишине комнаты, вспоминал саму тишину, необыкновенно выразительную и чувственную, вспоминал не по возрасту упругое, не стесненное условностями тело женщины, никогда не имевшей семьи, вспоминал тяжесть груди, льнувшей к его подмышке. И он не оплошал, выдержал, невзирая на годы, вызывая у нее удивление и тихую радость. Наивно скрывая, что в этих победах была и часть ее усилий, за что Евсей Наумович был ей благодарен. Странно, казалось, что она еще не достигла естественного возрастного порога, после которого женщина теряет радость от близости. Мысль эта озадачивала Евсея Наумовича, вызывая горькое сожаление за нелепо упущенное время.
   Стылые ветви осоки помечали границу глубокого заболоченного пруда, снежным настом сглаженного с дорогой, ведущей к станции.
   Зоя Романовна обернулась и проговорила навстречу бредущему следом Евсею Наумовичу:
   – Ха, Евсей, с твоим темпераментом ты мог меня уже дважды обогнать, а ты отстаешь.
   – Груз недавних воспоминаний тянет, Зоя, – ответил Евсей Наумович.
   – А меня, наоборот, окрыляет, – улыбнулась она. – Ты бы показал пистолет. Никогда в жизни не видела настоящий пистолет.
   Евсей Наумович приблизился, снял перчатки, развалил змейку куртки, извлек из внутреннего кармана сверток. Желтый целлофан сердито хрустел на морозе. Наконец показался сизый корпус с черной рифленой эбонитовой рукояткой. Зоя Романовна с робостью разглядывала пистолет и, решившись, сняла варежку и тронула его ледяное тело.
   – А давай бабахнем, Евсей, – предложила Зоя Романовна, – может, он бракованный.
   – Ну да, бракованный, – буркнул Евсей Наумович и подумал, почему бы и на самом деле не попробовать?
   Все охваченное взглядом пространство было пустынно. Лишь на далеком горизонте ровным столбом тянулся к небу дым трубы поселковой котельни.
   Евсей Наумович снял пистолет с предохранителя и отвел дуло в сторону пруда. Согнутым пальцем он подвел до упора спусковой курок. Зоя Романовна прижала ладонями уши.
   Раздался выстрел. Оглушительный и короткий звук вернулся назад ступеньками эха, вместе с громким вороньим граем. Казалось, половина леса взлетела вверх и мечется в сумасшедшем смятении. Отскочившая гильза напугала Евсея Наумовича не меньше, чем сильная отдача в кисть руки. И он выронил пистолет.
   – Теперь я, теперь я, – Зоя Романовна проворно нагнулась, ухватила облепленную снегом рукоятку.
   Тяжесть оказалась неожиданной и, пытаясь удержать выпадающий пистолет, она продела палец в ушко.
   Выстрел исторгнул из дула обесцвеченный огненный снопик. Пуля, со звуком лопнувшей струны, ударила в каменный валун и, отскочив рикошетом, сбила с Евсея Наумовича шапку. Мощно, словно ударом кулака.
   Несколько секунд они стояли, ошарашено глядя друг на друга, не совсем еще сознавая, перед какой бедой предстали мгновение назад.
   Зоя Романовна с ужасом перевела взгляд на висящий на пальце пистолет, не ощущая никакой тяжести. Изловчилась, ухватила пистолет за рукоятку и, размахнувшись, швырнула его через прутья осоки. Мягко, словно в перину, пистолет упал в снег и исчез в коротком всплеске снежной пыли.
   Так он и будет лежать до весны, пока солнечные лучи не растопят снег и он не уйдет в глубокую болотную топь.
   ПОСЛЕСЛОВИЕ
   В один из весенних дней в служебный подъезд Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина, что выходит на шумную Садовую улицу, ввалился пожилой гражданин в китайском габардиновом плаще, популярном в начале пятидесятых годов прошлого века. Такие плащи до сих пор можно увидеть на каком-нибудь жителе области, особенно если это алкаш. В руках гражданин держал вместительный баул.
   Немолодая женщина, сидящая за стеклянным окошком у входа, с опаской оглядела гражданина, оглядела баул. В ее обязанности вменялось выдавать сотрудникам библиотеки ключи от отделов, а не принимать от всяких чудаков разную чепуху: старые подшивки газет, какие-то бумаги, ненужные им книги и прочий хлам, который горожане тащили в Публичку как добровольное пожертвование. Особо настырных жертвователей она приструнивала милиционером, что сидел выше, на площадке, после короткого лестничного пролета. Милиционер наблюдал за служебным пропускным режимом и общим порядком.
   Гражданин в китайском плаще уставился на ключницу наивным взором голубых, плохо промытых глаз и, почесывая узловатыми пальцами реденькую рыжую бороденку, попросил позвать Юрия Петровича или его жену – худенькую, кривоногую, – но имени, к сожалению, рыжебородый гражданин не помнил. И фамилию семейства запамятовал. Только знал, что работают в Публичной библиотеке и в прошлом годе, летом, снимали за городом комнату у рыжебородого.
   Ключница объявила, что в Публичке до черта работников. Откуда ей знать Юрия Петровича и тем более его кривоногую супружницу. К тому же в библиотеке немало убогих женщин – работа такая, для тихих, робких и убогих. Рыжебородый заволновался. Он пояснил, что сосед его, через дом, в свое время дал на хранение баул с какими-то книгами. Потом того соседа убили, а дом сожгли. Книги и остались. Что делать? Хорошо, вспомнил, что у него снимали в сезон комнату, те, из библиотеки, что напротив Катькиного сада. Он и притащился. А там его завернули, сказали, иди, мол, на служебный вход, со стороны Садовой. Он эти места знал, на губе сидел, в комендатуре, что рядом, на той же Садовой, когда отматывал срочную.
   Терпение ключницы иссякло. Она взъярилась и объявила, чтобы рыжебородый проваливал к чертям со своим баулом, не то кликнет милицию. Рыжебородый бросил взгляд на милиционера. Тот стоял на верхней площадке и со значением поглядывал вниз.
   Не доводя дело до крайности, рыжебородый плюнул на каменный пол исторической библиотеки – конечно, не плюнул, а так, обозначил – и вышел вон, на шумную Садовую улицу. А баул оставил.
   Так баул и простоял до окончания рабочего дня. Утомленный библиотечной службой люд сдавал ключи, расписывался и с удивлением обходил громоздкий баул.
   Одним из последних выходил пожилой сотрудник. Ключница его заприметила, он всегда был чем-то недоволен, ворчал. То подъезд тускло освещен, то ступеньки лестницы в грязи и слякоти. А каким им быть весной, когда кругом такая хлябь. Вот и сейчас, он обратил внимание на баул, который стоял посреди дороги и мешал проходу. Оправдываясь, ключница поведала о гражданине в китайском плаще, что безответственно оставил баул и смылся – иди-свищи.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 [43] 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация