А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сезон дождей" (страница 35)

   – Говорят, у вас все дороже, чуть ли не в два раза. Хотя зарплата намного меньше.
   – Да, это так, – согласился Евсей Наумович и, не удержавшись, добавил: – У нас все делается через задницу. Такой, бля, капитализм.
   – Как ты там живешь, не понимаю, – вздохнул Андрон.
   – Так и живу. Привык.
   – Переехал бы сюда. Галя собирается своих вывезти из Волгограда. И ты бы перебрался. Что тебе там делать, одному?
   – Раньше надо было, – махнул рукой Евсей Наумович. – Да, ладно. Каждому свое…
   – Никогда у вас не наступит порядок – такая судьба у страны.
   – Как знать! Не будем об этом, – Евсей Наумович оглядел стол.
   Так он и не попробовал лобстер, большого сочного рака, клешни которого, не уместившись, живописно свисали с блюда. А предупреждал, что не станет есть. Но Андрон настоял, хотел угостить отца океанской диковинкой.
   – Ты бы распорядился насчет чая, – проговорил Евсей Наумович.
   Андрон подозвал официанта.
   Немолодой и статный негр, учтиво уточнив заказ, с достоинством удалился.
   – Я все хотел тебя спросить, – начал было Евсей Наумович, но Андрон его перебил:
   – Если ты о тех сорока пяти тысячах долларов, то я разговаривал со своим товарищем. Он согласен. Я дам тебе его московский телефон. Приедешь – позвони ему. Он все устроит без промедления.
   – Спасибо. Меня это очень беспокоит.
   – Не волнуйся. Все будет в порядке.
   – Я верну через несколько месяцев.
   – Не беспокойся. Раз надо, значит, надо.
   Евсей Наумович опасался расспросов сына, но Андрон молчал.
   Характер, как у Натальи, – кремень, подумал Евсей Наумович, помнит как я осадил тогда его любопытство.
   Внезапно его охватило сильнейшее желание рассказать сыну о своих злоключениях в Петербурге. Просто неудержимое желание, подобно подкатывающейся к горлу тошноте. И, чтобы справится с искушением, Евсей Наумович поджал пухлые, не теряющие с годами форму, губы. Словно залепил чем-то рот.
   – Что с тобой? – спросил Андрон.
   – Нет, ничего, – помолчав, ответил Евсей Наумович.
   – Так я и не понял, почему мама настояла на твоем приезде, – вздохнул Андрон. – Тайну она унесла с собой.
   – Никакой тайны, – не удержался на этот раз Евсей Наумович, – Хотела, чтобы я помог ей избавиться от страданий.
   Андрон резко отвернулся, положил локоть на спинку стула.
   – Именно так, – с безрассудным упоением подтвердил Евсей Наумович, будто желая отомстить Наталье за свое вчерашнее ночное унижение. – У нее хранилась какая-то хреновина, где-то в туалете. Она хотела, чтобы я. Но так, чтобы она не знала. Самой ей на это не решиться, а я, мол, мог. Вот меня и затребовала. Вероятно, думала, что я способен на такое, – мстительно продолжал Евсей Наумович, испытывая какое-то мазохистское удовольствие и, не удержавшись, добавил сварливо: – Надо было ее Эрика пригласить, раз у них такие отношения.
   Андрон убрал локоть со спинки стула, сел ровно и, обхватив голову руками, принялся пощелкивать пальцами по бледной глади своей плеши на темени.
   – Мама ненавидела Эрика Михайловича, – Андрон, с вывертом из-под руки, посмотрел на отца.
   – Вот как? – криво усмехнулся Евсей Наумович.
   – Незадолго до твоего приезда Эрик Михайлович звонил по телефону. Он был в Калифорнии, в Стенфордском университете, и хотел заехать сюда, повидаться. Я передал маме. Она категорически запретила.
   – Еще бы. В том ее состоянии.
   – Она сказала, что ненавидит его, – продолжал Андрон. – Просила так и передать.
   – И ты передал.
   – Да. Так и передал. Мама закляла меня своей жизнью. Я не мог иначе. Так я и сказал Эрику Михайловичу.
   – А он что?
   – Повесил трубку. Вообще их отношения давно прервались. Еще когда мы жили в Бруклине. Куда он и присылал свои письма.
   – Которые хранились у изголовья ее кровати.
   – Это ничего не значит. Просто они лежали в тумбе, как и прочий хлам: старые счета, банковские отчеты, распечатки переговоров. Не знаю, откуда у Эрика Михайловича оказался номер здешнего телефона.
   – Я ему дал, – буркнул Евсей Наумович. – Он планировал поехать из Парижа в Стенфорд, в командировку. И выразил желание повидать тебя и маму.
   – Вот как, – с явным облегчением произнес Андрон. – А я, грешным делом, решил, что мама водит меня за нос.
   – За что же это она его так возненавидела?
   – Думаю, из-за тебя. Мне не просто это объяснить. Она не смогла ему простить предательства по отношению к тебе.
   – Ха! – воскликнул Евсей Наумович. – Вот это номер! А сама?!
   – Это очень не просто, папа. Я и сам не могу понять головой. Но когда мама была в состоянии связно изложить свои мысли, она говорила: «Твой отец – единственный, кого я по-настоящему любила. Несмотря на все распри между нами».
   – Распри и возникали, потому что она тянулась к нему. Теперь я это могу объяснить.
   Официант принес заказанный чай. Поставил на стол оба стакана и пододвинул к гостям. Из хрустальных высоких стаканов торчали серебристые ложечки с ломтиками лимона. Евсей Наумович тронул свою ложечку и отдернул пальцы.
   – Горячее может стать холодным, если подождать, – важно произнес официант. – Но холодному стать горячим сложнее. Как быть с лобстером, сэр? Возьмете с собой? Могу завернуть в пакет для вашей собаки.
   – А что, разве собаки едят раков? – усмехнулся Андрон.
   – В этом мире, сэр, все может быть, – учтиво ответил официант без тени улыбки.
   – Нет, не возьму. Делайте с лобстером что хотите.
   – Как будет угодно, сэр.
   Официант поднял над столом тяжелое блюдо и направился в подсобку – высокий и не по годам стройный, он шел, выпрямив плечи и откинув голову, покрытую коротким седым каракулем, наподобие генеральской папахи. Красные тугие клешни лобстера свисали с края блюда и покачивались, словно прощаясь.
   – Ты не находишь, – Евсей Наумович проводил взглядом официанта, – что он внешне чем-то похож на Эрика?
   – Кто? Этот черный? Похож… – усмехнулся Андрон. – Ты слишком сентиментален, папа. Порой мне кажется, твоя сентиментальность на грани чудачества.
   – Или на грани жестокости, – буркнул Евсей Наумович.
   – Ну, этого бы я не сказал.
   – Сентиментальность нередко – оборотная сторона жестокости, Андронка. И твоя мама это чувствовала во мне. – Помолчав, Евсей Наумович решительно проговорил: – Знаешь, я был близок к тому, чтобы исполнить ее просьбу.
   «Нет, напрасно я. Не надо ему это говорить!» – в отчаянии подумал Евсей Наумович в следующее мгновение.
   Черные, без блеска, глаза Андрона как-то потускнели. Он молчал и помешивал ложечкой чай.
   – Ведь она так мучилась, – стыдливо бормотал Евсей Наумович вдогонку своего оплошного признания. – Так мучилась.
   – Мы с Галей, папа, мучились не меньше ее, – наконец проговорил Андрон. – Она часто погружалась в растительное состояние и не сознавала свое положение. А мы все видели постоянно. И все понимали. Но мы бы не смогли даже подумать.
   – Однако, она меня позвала, – отчаянно пробормотал Евсей Наумович. – Значит, сознавала. И мысли свои излагала вполне определенно.
   Андрон сдвинул брови. Так же асимметрично начертанные, как и у матери.
   – Лучше бы я не приезжал, – с тем же отчаянием вновь проговорил Евсей Наумович и умолк.
   – Ты хотел съездить в Бостон, посетить могилу дяди Семы, – сухо произнес Андрон. – Не знаю, как нам успеть, для этого понадобится день. А у тебя осталось так мало времени. Да и мне не вырваться. Поезжай сам, если хочешь. А, впрочем, как знаешь.

   ГЛАВА СЕДЬМАЯ


   Подобно каменному сфинксу у Академии художеств, у витрины продовольственного магазина разлегся огромный сенбернар. Крепкий поводок гарантировал прохожим безопасность. Тем не менее народ пугливо косился на зверя и старался проскользнуть на значительном расстоянии.
   Так это же пес Аркаши-муравьеда, сообразил Евсей Наумович и остановился, придерживая ручку чемодана на колесиках.
   Сенбернар нехотя сел, ударил растрепанным хвостом по асфальту и коротко гавкнул, глядя на Евсея Наумовича красными глазами.
   Узнал, подлец, подумал Евсей Наумович.
   Из магазина, с озабоченным лицом, вышел сын Аркаши – Димка, студент университета.
   – Ты что людей пугаешь? – обратился Димка к собаке. – Ишь, разгавкался, разбойник, – Димка оглянулся и узнал соседа.
   – Евсей Наумович! – заулыбался он. – Вы ли?! – Он скользнул взглядом по чемодану. – Типа приехали?
   – Типа приехал, – не удержался Евсей Наумович. – Прямо из аэропорта. Доехал на маршрутке.
   – То-то вас не было видно.
   – В Америку летал, к своим.
   – Счастливчик. С приездом вас.
   – Вот что, Дима. Если не торопишься, постой с моим чемоданом. Я куплю что-нибудь по-быстрому. Дом-то пустой. Два с половиной месяца меня не было.
   Димка кивнул и цыкнул на собаку, чтобы не очень ликовала. Такой зверь, чего доброго, и железный штакетник завалит.
   С покупками Евсей Наумович справился быстро. А чего мудрить – хлеб, колбаса, сыр. Пельмени прихватил, да в молочном отделе кое-что.
   Димка терпеливо дожидался.
   К дому шли вместе. Народ дорогу уступал, уважительно поглядывая на пса.
   – Идем, как парад принимаем, – Евсей Наумович одной рукой тянул чемодан, в другой нес сумку с продуктами. – Удружил ты мне, Димон. Будет тебе заморский сувенир.
   – Да ну, Евсей Наумович, какая там услуга. Меня собираются отправить на стажировку в англоязычную страну.
   – Тебе сам бог велел, с твоим знанием языка, – польстил Евсей Наумович.
   – А как ваши поживают?
   – Сложно, Дима, как-нибудь расскажу. Возможно, я попрошу тебя, поговорить по-английски, с одним человеком, он сейчас в Москве, – Евсей Наумович осекся – кажется, Андрон предупредил, что его товарищ отлично говорит по-русски.
   Они вошли в подъезд и вызвали лифт.
   – Что нового в доме? – спросил Евсей Наумович.
   – Месяц горячей воды не было, готовили магистраль к зиме. Вчера, наконец, дали. Во всем доме трубы гудят – народ купается. Кстати, как-то вас спрашивали. – Дима запустил сенбернара в кабину лифта и вошел сам – им подниматься выше.
   – Кто спрашивал? – Евсей Наумович вошел следом и затащил чемодан.
   – Какие-то двое. К нам заходили тоже, допытывались, куда вы подевались.
   – Кто же такие? – Евсей Наумович нажал кнопку лифта.
   – Папа решил, что из милиции… Возможно, охранная сигнализация закоротила, так бывает. Как-то нас высвистали с дачи из-за той сигнализации.
   – Интересно, кому это я понадобился, – пробормотал Евсей Наумович.
   Димка пожал плечами.
   Кабина лифта причалила к третьему этажу. Димка, придерживая ногой собаку, помог Евсею Наумовичу выбраться с чемоданом из кабины.
   – Да! – проговорил он в след. – Еще вас спрашивал тот мужчина. Я его к вам приводил. Типа ваш спасатель. Помните?
   – Афанасий? – пробормотал Евсей Наумович в раздумьях о тех, из милиции. – Ну и что?
   – Не знаю. Я раза два его видел, он сидел на подоконнике, у вашей двери.
   – Ладно. Разберусь. Спасибо, Дима, – Евсей Наумович достал ключи.
   За время отсутствия, казалось, дверь отвыкла от хозяина, отворилась липко и лениво. А из квартиры пахнуло застойным воздухом.
   Кому же я понадобился, думал Евсей Наумович, отключая охранную сигнализацию. Ему нравилось возвращаться домой после долгого отсутствия. Странным образом жизнь начиналась заново с какого-то условного порога. Так отбивают хлопушкой очередной дубль на съемке кинофильма. Повторяют тот же эпизод, но иначе… Конечно, надо было оставить ключи «приходящей» женщине, которая, обычно раз в десять дней убирала квартиру. Но, одно дело, впустить в свое жилье постороннего человека, когда контролируешь обстановку, другое дело – длительная отлучка. Лучше, просто запереть квартиру, поставить на охрану и уехать. Так он и поступил.
   Евсей Наумович оставил чемодан в прихожей, прошел на кухню и принялся выкладывать продукты. Так и не решив, чем ему заняться раньше – принять душ, переодеться в домашнее или позавтракать. Хотя есть не хотелось, в самолете кормили, как говорится, на убой. Правда, только до Хельсинки, а после пересадки лишь угощали минеральной водой. Но все равно, есть не хотелось. Пожалуй, вначале он распакует чемодан, разложит вещи.
   Евсей Наумович вернулся в прихожую. Ухватил ручку и поволок чемодан в гостиную. В тишине коридора колесики противно скрипели. Раскачались об асфальт уличного тротуара, с досадой подумал Евсей Наумович и, не дотянув до шкафа, опрокинул чемодан. Развалил змейку замка и принялся вытаскивать содержимое. Новый плащ, купленный в «Саксе» на Пятой авеню. Черный костюм. Им Евсей Наумович воспользовался только раз, на похоронах Натальи. Вообще, большинство вещей прокатились в Америку и обратно, ни разу не покинув чемодан. Все дни Евсей Наумович проводил в джинсовой рубашке, в джинсовых брюках и джинсовой куртке. Впрочем, тогда, в оперу, он отправился в сером костюме, а мог бы и в оперу надеть тот, черный. Три свитера! На кой черт он их брал? Одних рубашек захватил несколько штук, а носил ту же джинсовую, в которой и в самолете летел. Или обувь. Мало того что своя обувь занимала полчемодана, а носил он кроссовки, так Андрон втюхал ему тяжелые американские полуботинки на меху. А Галя упаковала в чемодан фигурку Будды из яшмы. Еще в прошлый приезд Наталья уговаривала передать Будду своей старой подруге Зое. Тогда Евсей Наумович наотрез отказался. Теперь же Галя пристала с ножом к горлу: возьмите передайте – это наказ покойной. Хотя Евсей Наумович помнил, что с той подругой Наталья еще задолго до отъезда в Америку порвала отношения. Евсей Наумович хотел и на этот раз отказать – Будда весил килограмма два, не меньше. Но Галя поставила ультиматум: она возьмет на работе day of и свезет Евсея Наумовича в Бостон навестить могилу дяди Семы при условии, если Евсей Наумович согласится на Будду. И в этом ультиматуме Евсей Наумович чувствовал официальность и холодок. Словно Будда явился знаком изменившихся отношений. Он догадывался – перемена возникла после встречи с Андроном в кафе Бетерри-парка. И за всю дорогу до Бостона – почти три часа езды – Галя обронила всего несколько сухих фраз. Лишь когда Евсея Наумовича прорвало у могилы дяди Семы и он заплакал, Галя проявила участие, успокаивала свекра. На обратном пути говорили о судьбе дяди Семы. Который, кстати, весьма помогал семейству в первые годы эмиграции. Дядя Сема, состарившись, переехал из Хьюстона на север, в Бостон. Где до самой своей смерти консультировал в клинике как уролог. Евсей Наумович высказал мысль, что если бы дядя Сема остался в Израиле, куда приехал благодаря фиктивному браку с иностранкой, то, возможно, еще бы пожил – в Израиле медицина сильней, чем в Америке. Галя ответила, что рак и в Израиле рак. За всю дорогу Евсей Наумович и Галя ни разу в разговоре не упомянули Наталью, казалось, на это имя наложено табу. Если бы я выполнил просьбу Натальи и помог прекратить ее мучения, уныло думал тогда Евсей Наумович, тогда еще они могли бы меня презирать и ненавидеть. Так почему они не хотят понять тяжесть моей миссии, которую, всего лишь готов был совершить? Да и неизвестно – совершил бы или нет. А все потому, что любили они нас по-разному. Меня умом, а Наталью – сердцем. Это несправедливо, это выворачивает душу обидой. Но возвращаться к той обиде, теперь, в разговоре с Галей, Евсей Наумович не отваживался. Хватит, он уже откровенничал с родным сыном. Андрона хоть и потрясло сказанное отцом, но он все таил в себе. Галя – не такая, чего доброго и из машины выгонит. И Евсей Наумович продолжал вести разговор касательно дяди Семы. Вспоминал блокадные дни в Ленинграде, житье в эвакуации, в Баку, возвращение его в Ленинград с дедом Самуилом. Работу урологом, благодаря которой дядя Сема ходил в друзьях весьма значительных персон того времени. А главное, вспоминал его уникальную и бесценную библиотеку.
   Но что наиболее странно – Евсей Наумович сам избегал касаться памяти Натальи. В течение тех нескольких дней после поминок он так много размышлял о Наталье, об Эрике, что изнемог физически. А вид бескрайней плоскости океана в иллюминаторе самолета его склонял к мысли – случись что с самолетом, он в последний миг только поблагодарил бы судьбу за великую к нему милость.
   Обычно чемодан стоял в кабинете, в углу. Задрапированный накидкой, он служил чем-то вроде полки. Но заносить чемодан на привычное место Евсею Наумовичу сейчас не хотелось. Он вообще избегал появляться в кабинете с тех пор, как три классических типажа конституции человека – астеник, дипластик и пикник – пробили в книжном шкафу брешь, напоминающую пробоину от снаряда в стене. Такое же чувство мистического страха Евсей Наумович испытывал после кончины Натальи при виде ее спальни. Правда, сейчас он почти справился со своими эмоциями. И времени с тех пор прошло достаточно, а главное, он скоро получит деньги, вернет свой залог и вновь поставит книги на место. Так что пусть чемодан пока постоит в прихожей. Возможно, он понадобится, когда придется доставить книги домой. Интересно, где тот «пикник» хранит такую ценность, в каких условиях. Надо будет внимательно просмотреть все страницы – не появился ли на них зловредный хлебный точильщик. Вот тогда бы сгодилась Лиза, она так ловко пропитывала скипидаром вату и закладывала тонкими пластами между страниц книг. Образ Лизы начисто выветрился из памяти Евсея Наумовича в тяжелых заокеанских передрягах. А сейчас вновь возник, пробуждая стыд за свое бестактное поведение. Но тогда была причина – встреча с адвокатом Зусем могла выбить из равновесия кого угодно. Лиза должна была это понять. Конечно, он позвонит ей, извинится, а там как карта ляжет.
   Евсей Наумович занимал себя необязательной суетой по дому, обычно возникающей после долгого отсутствия. Словно намеренно оттягивая главный телефонный звонок. Он испытывал страх и одновременно особую сладость от предстоящего разговора. Он не держал злости на Мурженко. Человек добросовестно исполнял служебный долг, выяснял обстоятельства, связанные с преступлением. А то, что в следователе пробудилось сочувствие, что он нашел законный выход из положения – отпустил его под залог – и, более того, помог найти залоговую сумму – вообще наполняло Евсея Наумовича чувством благодарности к следователю. И тайной надеждой на благополучное разрешение для себя истории с убиенным младенцем. Как погруженный в воду буек с силой выталкивает себя на поверхность моря, так в памяти Евсея Наумовича всплывал стародавний эпизод в отделении милиции. Как Мурженко, мучаясь угрызением совести, отпустил домой сапожника-азербайджанца. И даже дал денег на автобус. Возможно, совестливость следователя и придавала Евсею Наумовичу уверенность в будущем благополучном исходе, заставляла не торопиться со звонком на Почтамтскую улицу. К тому же, еще не было двенадцати часов, когда обычно Мурженко является в кабинет после всяких совещаний и летучек.
   А пока Евсей Наумович решил позвонить Зое, старой подруге Натальи. Условиться, как передать Будду, чья зеленоватая фигурка на столе в гостиной то и дело попадалась на глаза.
   Визитка с номером телефона Зои валялась где-то в ящике письменного стола. Но заходить в кабинет, видеть разворошенные книжные полки Евсею Наумовичу пока не хотелось. Как-то пришлось дать телефон Зои Генке Руничу. Рунич… Жив ли он?! Номер домашнего телефона Рунича был под рукой, в записной книжке, да Евсей Наумович и наизусть помнил – столько лет общения. А что если и впрямь Генки уже нет, ведь он тяжело болел.
   Потоптавшись по кухне и гостиной, Евсей Наумович решительно вошел в кабинет. Не глядя на книжные шкафы, сел за письменный стол и выдвинул верхний ящик. Визитка Зои лежала поверх бумаг. «Зоя Романовна Попова. Эксперт-консультант по бухгалтерскому учету». Евсей Наумович отодвинул пресс-папье и удобней расположил визитку. Зевс на пресс-папье недовольно качнул взъерошенной бронзовой головой. Глядя на визитку, Евсей Наумович набрал первые три цифры, задержался, медленно вернул трубку на рычаг. Вновь снял трубку и набрал другой номер, его он знал наизусть. Он вслушивался в пунктир зуммера, думая – не напрасно ли он так, сразу. Подойдет жена, а имени ее он не помнит. Надо было просто связаться с Зоей, она-то наверняка знает – жив Генка или нет.
   И услышав в трубке голос самого Рунича, Евсей Наумович в первое мгновенье оцепенел.
   – Генка, ты?! – выкрикнул Евсей Наумович.
   – Ну, я, – ответил Рунич. – Господи, Евсей! Где ж ты ошивался, сукин ты сын. Сто раз я тебе звонил!
   Евсей Наумович молчал, спазмы перехватили горло.
   – Что скажешь? – продолжал радоваться Рунич.
   – Я рад тебя слышать, Генка. Рад, что ты не в больнице. Вообще, рад, – постепенно успокаиваясь, Евсей Наумович возвращался к своему привычному в общении с Руничем ироничному тону. – Шарлатан ты, Генка Рунич! Так перепугать друзей, мол, нахожусь при последнем издыхании, долги раздаю, чтобы в рай попасть!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 [35] 36 37 38 39 40 41 42 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация