А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сезон дождей" (страница 30)

   ГЛАВА ШЕСТАЯ


   Церковь Святой Марии по-прежнему высилась свечой на пересечении Кеннеди-бульвара и Нью-Арк авеню. И по-прежнему, как два года назад, круглые часы главной башни замерли на без четверти пять. Могли бы за эти годы и починить ходики, подумал Евсей Наумович. Он стоял у бетонной ограды балкона Натальи на одиннадцатом этаже и обозревал уже знакомую панораму.
   В полуденном небе одновременно висело с десяток самолетов. То ли от аэропорта Ла-Гвардиа, что угадывался в дымке слева, то ли от аэропорта Нью-Арк, раскинутого где-то за ажурной эстакадой, внахлест секущей сумятицу строений города Джерси-Сити, штат Нью-Джерси. От потока автомобилей эстакада казалась живым существом, а когда стемнеет и ее конструкции сольются с ночной мглой, фары автомобилей создадут иллюзию космических огней. А далекий мост Виразано, освещенный по ночам от вод Гудзона до самых верхних перекрытий голубыми огнями, предстанет как сказочная диадема, с гипнотической властностью приковывающая взгляд. Да и сейчас, днем, мост поражал мощью конструкций. Как и тот, что за ним – Бруклинский, над рекой Истривер. А если взглянуть ниже, в пропасть Нью-Арк авеню, прорубленную вдоль черных крыш двух – и трехэтажных домишек, то узреешь совсем иную картину. От забегаловки-кафе для ночных таксистов и алкашей под названием Уайт-хауз и до улицы Ван-Ваген. Даже здесь, на высоте одиннадцатого этажа, в нос шибал запах пряностей, лежалых овощей и жареного лука. И еще колготня обитателей-индусов. В этом районе жили, в основном, индусы вперемешку с неграми, как в соседнем районе жили арабы, и тоже вперемешку с неграми. Дальше, от улицы Берген – корейцы и китайцы, тоже вперемешку с неграми. А вверх, от Кеннеди-бульвара, чуть ли не до самого Байона, жили сплошь негры и пуэрториканцы, и появляться там белому человеку было опасно. Все одно, что забрести в Гарлем или на Джамайку за сто двадцатыми улицами Манхеттена. Туда и полиция старалась не заглядывать.
   Так стоило ли бросать Петербург, чтобы круглые сутки слышать грохот автомобилей, да вопли и ругань клиентов Уайт-хауза? Как в таком бедламе оказалась церковь Святой Марии, непонятно. Вероятно, еще со времен, когда в этом районе штата Нью-Джерси жили итальянцы. Со временем их вытеснили черные и желтые эмигранты. И с тех пор, вероятно, стрелки часов на церковной башне и остановились на без четверти пять. Конечно, в Джерси-Сити жило и множество белых людей, а в штате Нью-Джерси так вообще были эрии, где обитали только белые. Но тем не менее Азия и Африка наступала, особенно Пуэрто-Рико и Южная Америка – люди искали где лучше.
   – Папа, пойдешь в больницу, захвати бульон и куриную растирушку, – послышался голос Андрона из глубины квартиры. – Они стоят в кухне на столе.
   В проеме балконной двери показалась черноволосая, с лепешкой плеши на темени, голова сына.
   – Ты слышишь?
   – Слышу, слышу, – ответил Евсей Наумович.
   – А почему молчишь?
   – Задумался, – Евсей Наумович указал в сторону Нью-Арк авеню. – Если бы мама не жила здесь, может, и не заболела.
   – А как я уговаривал ее и бабушку съехать отсюда! Хотя бы в Форт Ли, поближе ко мне – ни в какую!
   Евсей Наумович вздохнул. Наталья и покойная Татьяна Саввишна держались за эту трехкомнатную квартиру. Выделенная им по Восьмой программе квартира считалась большим везеньем, подарком судьбы. Из многих вариантов государственной поддержки эмигрантов Восьмая программа предусматривала максимальные льготы на оплату жилья. За такую квартиру при обычных условиях надо было бы платить не менее полутора тысяч долларов в месяц, а по Восьмой – пятьдесят-шестьдесят, не больше. Что при пособии в семьсот долларов на двоих было весьма и весьма неплохо.
   – Так я пойду, папа, – произнес Андрон. – У меня вечером митинг, – и в ответ на удивленно вскинутые брови отца засмеялся и пояснил, что «митинг» – это обыкновенное производственное совещание.
   Евсей Наумович шел по солнечной стороне улицы. Мимо библиотеки, мимо овощной лавки индуса, мимо химчистки, мимо магазинчика электротоваров, в окне которого сияла улыбкой физиономия хозяина-китайца. Каждый раз, проходя мимо, Евсей Наумович видел сияющую физиономию, точно живую витрину. Грохот на улице стоял невероятный. В основном от потока гигантских трейлеров и автобусов. Легковушки, хоть и шуршали колесами, но брали количеством. Надо добраться до угла, пересечь перекресток, где транспорт свирепел на трех уровнях, пройти пару блоков и свернуть на Флит-стрит. И можно передохнуть. Даже удивительно – как вблизи от рычащих магистралей можно попасть в тишину, малолюдность и пенье птиц. Где от обвитых зеленым плющом стен домов веяло покоем.
   За десять дней пребывания здесь, девять он ходил этой дорогой – Наталью отправили в больницу в день приезда Евсея Наумовича. И он хорошо запомнил тот вторник. Едва они с Андроном поднялись на свой этаж и выкатили из лифта чемодан, как навстречу устремилась Натальина хоматейка – так эмигранты из России называли домработниц. Немолодая полька испуганно лепетала, что никак не может поднять с пола пани Нату. Андрон оставил чемодан и бросился в квартиру. Следом поспешил и Евсей Наумович.
   Наталья кулем лежала на полу, рядом с инвалидным креслом-коляской. Андрон наклонился, ухватил мать под мышки и принялся поднимать. Евсей Наумович растерянно суетился, не зная, как сподручней помочь сыну.
   Общими усилиями, они, наконец, водрузили Наталью в кресло. Мешая русские и польские слова, домработница рассказала, что вышла из кухни в комнату, к телефону. А Наталья, оставшись одна, потянулась к кухонному столу – видно, ей хотелось посмотреть, что приготовлено к приезду Евсея Наумовича. И упала.
   – Надо панове вызвать амбуланс, пани Ната ушибла голову, – страдальчески говорила хоматейка. – Она так ждала своего пана малжонэка, я одела на пани самое красивое платье.
   Евсей Наумович отступил на шаг и уперся спиной о косяк шкафа. Он ловил себя на том, что боялся подойти к Наталье, поцеловать, как принято при встрече. Физически боялся, он чувствовал рок, исходящий от изможденного облика женщины, сидящей в кресле. Даже с той Натальей, которую он запомнил в прошлый свой приезд, трудно было сравнить существо, сидящее в кресле в розовой хламиде. Вероятно, когда-то хламида была красивым платьем, но сейчас оно потеряло форму, прикрывая костлявый остов.
   – Наташа, это я, Евсей. Я приехал, – тихо произнес он. Наталья бессильно склонила голову набок. Возможно, она не расслышала.
   – Мама! – громко проговорил Андрон. – Отец приехал. Ты хотела, чтобы он приехал.
   – Ой, пан Андрон, вызовите скорее амбуланс. Матка Боска… Пане Нате нехорошо, – запричитала хоматейка. – Не берите грех на себя, вызовите амбуланс.
   Андрон направился к телефону. Вскоре в квартиру ввалились двое в зеленовато-серой медицинской униформе в сопровождении двоих полицейских, как это принято в Америке.
   С тех пор минуло десять дней. И считай, каждый день Евсей Наумович ходил пешком в Крайс-госпиталь, что раскинулся в самом начале Полисайд-авеню. Иногда не один раз в день – хорошо, идти было недалеко. Ходил налегке, без передачи – в больнице кормили так, что и сам Евсей Наумович нет-нет да и попробует что-нибудь из красочного набора больничной еды. Наталья ничего не ела – ее подключили к искусственному питанию. Тем не менее ей регулярно подвозили на бесшумной тележке положенную порцию. Особенно Евсею Наумовичу нравились фруктовые муссы и белковый омлет. Как-то он попробовал бульон и тоже остался доволен, надо было лишь посолить. А соки и нектары в красивых упаковках Евсей Наумович просто брал домой.
   Но вот уже несколько дней, как Наталью перевели на обычное питание. И она попросила принести домашний бульон и кашицу из протертого куриного мяса, приготовленные Галей. Обрадованный Андрон привез еду и передал отцу, потому что тот и так бы пошел в больницу. Эти визиты превратились для Евсея Наумовича в ежедневный ритуал. Более того, Евсей Наумович выполнял его с большой готовностью и желанием. С того момента, когда на третий день пребывания в больнице Наталья разомкнула веки. Ее затуманенный взор поплыл по светлой палате и задержался на сидящем у кровати Евсее Наумовиче. Солнечные лучи падали сквозь овальное больничное окно, освещая его лицо.
   – Сейка, ты, спасибо, – слабо выдохнула Наталья и вновь сомкнула глаза.
   Из-под прикрытого правого века в ложбину у переносицы натекла слеза. И, помедлив, поползла, повторяя рисунок основания «ахматовского» с горбинкой носа. Евсей Наумович взял салфетку, промокнул влажный след, наклонился и коснулся губами горячего лба. С тех пор Евсея Наумовича влекло в больницу как человека, которого ждут, считая самым близким и единственным.
   В вестибюле, за стеклянной перегородкой, сидел негр-секьюрити. Он посетителей не останавливал, не интересовался, куда идут и к кому. Охотно отвечал, если его спрашивали, чувствуя в эту минуту свою нужность. И весело улыбался. Евсея Наумовича он уже знал в лицо, поэтому выдавал особо широкую улыбку, сопровождая джазовым хриплым баском: «Hello! Welcome, mister!» На что Евсей Наумович прилежно отвечал: «Тпапкэ! Very well» и поднимал в приветствии руку. Проходил мимо распахнутой двери кафе с нестыдным ассортиментом горячих и холодных закусок, плюс – дармовой кофе, плюс – несколько сортов дармового сока и выпечки, плюс – россыпи бесплатных конфет-сосалок, и еще множество мелочей, говорящих о том, что пациенты сделали весьма удачный выбор, остановившись на Крайс-госпитале. И если, не дай бог, вас вновь настигнет недуг – помните о нас, потому как мы думаем о вас. Так и определил для себя Евсей Наумович такую милость. На что Андрон пояснил: «За такие баксы, что больница сшибает с клиентов, могли бы и покруче что-либо посулить. Америка – страна деловая. И мне нравится. Это лучше, чем за немалые твои деньги тебя же вываляют в перьях и скажут: так и было».
   Однако у Евсея Наумовича сложилось иное мнение. Он помнил, как доктор Голдмахер, лечащий врач Натальи, целыми днями не подходил к больной, а когда наконец появлялся, то едва удостаивал больную взглядом. Поначалу, Евсей Наумович вообще принял его за постороннего – доктор был одет в тесноватый темный костюм, потасканность которого оттеняла белая накрахмаленная сорочка с галстуком не первой свежести. Да и лет ему было не больше тридцати. Просмотрев какие-то ленты на многочисленных приборах, опутавших Наталью, и хохотнув, субъект в замызганном костюме исчез. Пользовался, стервец, что Наталья лежала в забытьи, а Евсей Наумович не знает языка. Однако Андрон, и особенно Галя, не давали спуску развеселому доктору Голдмахеру. И настояли на проведении second opinion, так называемом втором мнении. Наконец вчера, к вечеру, пришел какой-то маленький японец. И тоже, едва взглянув на больную, уставился очками в ленты аппаратуры. О чем-то пошушукался с Голдмахером, улыбнулся Евсею Наумовичу. Затем оба ушли, о чем-то весело переговариваясь между собой. Что решили эти два пацана, Евсей Наумович так и не понял, придется сегодня ждать прихода Гали.
   Евсей Наумович поднялся на третий этаж. В просторном холле, за перегородкой, точно в загоне, топтался больничный персонал – врачи, медсестры, еще какие-то типы в зелено-серой униформе. Кто глазел на экран компьютера, кто потягивал кофе из больших картонных стаканов, кто разговаривал по телефону, диктуя какие-то данные. Многих из них Евсей Наумович уже знал. Например медсестру – необъятных размеров негритянку. Или маленького японца, приглашенного вчера на консилиум. Или того же доктора Голдмахера, что талдычил по телефону, держа в свободной руке пакет с соком. И главное – так они топтались полный день или, по крайней мере, в тот момент, когда Евсею Наумовичу доводилось проходить мимо загона.
   Полный бардак, нервничал Евсей Наумович, – у нас, хотя бы их не видно за стенами ординаторских кабинетов.
   Разделенная ширмой на две части палата выходила окнами в сад. Когда у соседки Натальи не работал телевизор, палата наполнялась пением каких-то птах. Чтобы добраться до Натальи, надо пройти мимо соседки. Евсей Наумович старался не смотреть в ее сторону – зрелище не очень приятное. Усохшая до подобия мумии негритянка обычно лежала с раскрытым беззубым ртом и зажмуренными глазами. И постоянно подле нее сидела толстая деваха лет шестнадцати, видимо внучка. Она-то, от скуки, и смотрела телевизор.
   Развлечение черной толстушки возмущало Евсея Наумовича, но он старался сдерживать себя – как-никак, та могла и пригодиться Наталье в его отсутствие. Однажды Евсей Наумович углядел, как техник на щите в коридоре временно отсоединил антенный кабель. Пользуясь этим, Евсей Наумович незаметно проделал то же самое. И чего он добился? Деваха без телевизора уснула подле своей бабки без всякой надежды быть полезной Наталье. Да и в других палатах зароптали. Евсей Наумович сдрейфил – за подобное самовольство могли бы и лишить посещений. Прибежал техник и, недоумевая, вновь запустил телевизоры. При этом он подозрительно косился на притихшего russian.
   Но сегодня девахи на месте не было, и в палате стояла тишина. Пружиня шаг, Евсей Наумович приблизился к месту Натальи, раздвинул полог и проник за ширму. Наталья, как обычно, лежала с закрытыми глазами, вытянув руки вдоль одеяла. На столике, рядом с телефоном, громоздились склянки с джемом и муссом, печенье, конфеты, пластмассовые стаканчики. Какой бы порядок Евсей Наумович ни наводил накануне перед уходом, назавтра снова царил бардак. То ли санитарка, плечистая и жопастая негритянка, старалась, то ли соседская деваха проявляла заботу. Евсей Наумович осторожно придвинул стул и присел.
   Чувство острой жалости, притупившееся за время пребывания дома, вновь пробудилось, подобно отпущенной пружине. Если бы Евсей Наумович впервые увидел лежащее на кровати существо, ему бы и в голову не пришло хоть как-то соотнести его с Натальей, настолько болезнь исказила ее облик. Лишь напрягая память, он находил отдельные черты, устраняющие сомнения. Выпуклый лоб, он хоть и стал выше за счет поредевших волос, но сохранил знакомую форму. Асимметричные брови – левая бровь под большим углом к переносице. Такая привлекательная асимметрия в прошлом сейчас выглядела гримасой боли. А несколько запавшие щеки, что придавали Наталье какой-то особый шарм, из-за болезни провалились и, казалось, касались друг друга где-то в глубине рта, за плотно сжатыми бесцветными полосками на месте пухлых, чувственных губ. За непродолжительное время, когда Наталья поднимала веки, Евсей Наумович не мог уловить – сохранился ли зеленоватый цвет ее глаз. Или тоже затерся болезнью. Чудовищная болезнь. И никак не придумают способ доставить куда-то под этот измученный страданием лоб, в этот череп под патлами утоненных сивых волос порцию спасительного вещества дофомина, нехваткой которого и объясняют болезнь Паркинсона. Научились пересаживать сердце, менять органы, роговицу глаз, сшивать отрезанные руки и ноги, менять пол. Неужели ввести этот чертов дофомин сложнее всех чудес медицины? Сколько людей страдают от болезни Паркинсона! Хотя бы сам Папа Римский Павел II. Уж ему-то могли зафугачить этот дофомин.
   Подобные мысли изнуряли Евсея Наумовича всякий раз, когда он попадал в палату и осторожно присаживался у кровати с хитроумной механикой. Нажатием кнопки можно менять конструкцию кровати в самых разнообразных направлениях по воле больного.
   – Сейка, ты, – прошелестел голос Натальи.
   Евсей Наумович вздрогнул и наклонился. Он редко слышал ее голос за время пребывания в больнице.
   – Это ты выключил телевизор. Сказали, что телевизор выключил русский. Я слышала. Это ради меня.
   – О, черт, я уже забыл об этом, – проговорил Евсей Наумович. – Да и все забыли, когда-а-а это было. Зато сейчас в палате иногда спокойно, как сейчас. Даже птичек иногда слышно.
   Стянутое сухой кожей лицо Натальи исказила гримаса улыбки. И вновь затянулось маской полузабытья.
   Даже в таком состоянии ее натура находит повод чем-то попенять мне, подумал Евсей Наумович, но не с укоризной, а с нежностью. Он тронул ледяные пальцы Натальи. И тут только сообразил, что на ее руке нет привычной манжетки капельницы. И вообще нет никаких проводов аппаратуры, подключенной к голове и ногам. Да и сам пульт с компьютером, что постоянно показывал на дисплее какие-то цифры, сейчас мерцал ровным слепым фоном. Что бы это значило? Евсей Наумович взглянул на Наталью, но спросить не решался – вдруг она не знает об отключенной аппаратуре и разволнуется, мало ли какая причина.
   – Я принес немного бульона, как ты хотела. И куриную кашицу. Галя приготовила, – произнес Евсей Наумович. – Попробуешь? Хотя бы ложечку.
   Он отвинтил крышку термоса и плеснул в чашку бульон. Не слишком ли горячий, подумал он и, черпанув ложкой, поднес бульон к губам. Не удержался, втянул все содержимое ложки и прикрыл от удовольствия глаза.
   – Вот ты и съешь, – послышался голос Натальи.
   От неожиданности Евсей Наумович едва не поперхнулся. Впервые за эти дни он увидел глаза Натальи настолько явственно, что можно было определенно сказать: да, они по-прежнему зеленоватые, болезнь не стерла их цвет.
   – Сейка, ешь, – Наталья опустила и вновь подняла веки в знак подтверждения своей просьбы. – Ешь, Сейка, ешь…
   Он засмеялся. И довольно громко. Наверняка в этой палате давно никто не смеялся, разве что доктор Голдмахер.
   Евсей Наумович постучал ложкой о край чашки, выражая намерение угостить Наталью бульоном.
   – Меня, Сейка, выписывают, – проговорила Наталья. – Сейчас должна Галя приехать, ей позвонили.
   – Как – выписывают? – изумился Евсей Наумович.
   – Да, выписывают. Из-за тебя. Ты, с этим телевизором.
   – Не может быть! – всерьез испугался Евсей Наумович.
   – Да, Сейка, такие строгости.
   – Да я. Я сейчас разнесу эту богадельню, – немея от страха, пробормотал Евсей Наумович.
   Тем не менее он чувствовал какой-то подвох. В чем его утвердил короткий дребезжащий звук Натальиного смешка.
   – Испугался, Сейка, испугался, – Наталья устало прикрыла глаза.
   Евсей Наумович как-то затравленно оглянулся. В проеме ширмы стояла Галя, его невестка. Как это она так бесшумно подошла?
   Пребывание Натальи в больнице окончилось для Евсея Наумовича также неожиданно, как и началось. С той лишь разницей, что тогда Наталью увез амбуланс в сопровождении санитаров, после освидетельствования полицией, а сейчас ее везла домой Галя на своем олдсмобиле, просторном, как троллейбус.
   Евсей Наумович сидел на широком заднем сиденье, придерживая невесомые плечи и голову Натальи. Хорошо – путь был недолог.
   Выписка Натальи явилась и для Гали неожиданностью. Звонок из больницы застал ее на работе, и пришлось отпрашиваться, потому как Андрон заседал на важном митинге и отлучиться не мог.
   Автомобиль мягко пружинил рессорами на выбоинах Полисайд-авеню. При каждом толчке из багажника доносилось позвякивание сложенной инвалидной коляски. За те минуты, пока в загоне оформляли бумаги, Евсей Наумович узнал от Гали причину выписки. По мнению врачей, Наталья находится в стабильном состоянии средней тяжести. В таком состоянии ее уже несколько раз выписывали из Крайс-госпиталя. И улучшения добиться вряд ли удастся, это – первое. Во-вторых, в бенефиты, что дает Аэрокосмический институт, в котором работает Андрон, входит и щедрая медицинская страховка. Но с более ограниченным покрытием для ближайших родственников. Учитывая состояние больной и возможность страховки, доктор Голдмахер рекомендует перевести Наталью на домашний режим.
   – Этот Голдмахер – хороший сукин сын, – буркнул тогда Евсей Наумович.
   На что Галя процедила сквозь зубы:
   – Доктор Голдмахер – мировая величина по Паркинсону. К нему едут на лечение со всей страны. Просто он предвидит, что мама скоро вновь вернется в больницу. Тогда и пригодятся неиспользованные страховочные.
   С этим доводом Евсей Наумович еще мог согласиться, но утверждение, что Голдмахер мировое светило, весьма сомнительно. Вспомнить хотя бы его затруханный костюмчик с засаленным воротничком. Но Евсей Наумович тогда промолчал. Не хотелось вступать в спор с невесткой. Он побаивался Гали.
   И сейчас, в олдсмобиле, он робел. Он видел ровный затылок под короткой мужской прической, кончик остренького носа за бледной щекой. А красивые серые глаза, казалось, спрятались в клетке зеркала заднего вида. Строгий бабец, думал Евсей Наумович, отмечая уверенный шоферский прихват своей невестки. В то же время он помнил, с каким пылом Галя когда-то штудировала стоматологические журналы, подбирая ему лучшего врача-протезиста. А ее заботы о Наталье! Терпение, с которым она гоняла после работы из Манхеттена в Джерси-Сити, чтобы привести домашнюю еду. Строгий бабец и непростой, вновь подумал Евсей Наумович, напрягая слух. В дорожном шуме вдруг прошелестели слова Натальи – ее голова невесомо покоилась на плече Евсея Наумовича, у самого уха.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 [30] 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация