А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сезон дождей" (страница 2)

   – Точно живой! – прорезалось в густой тишине морга. – Точно сейчас встанет и даст кому в ухо.
   – Это он умел, – согласились несколько человек, – за ним не застоится, крутой был.
   Чей-то голос приструнил говорунов, но ненадолго.
   – А вот еще случай был, – протиснулся со своим воспоминанием Рунич. – Помнится после встречи Нового года мы возвращались то ли из Комарова, то ли из Репино. Давно было, лет тридцать назад, а то и больше. Левка разделся по пояс, размазал по лицу сажу и принялся клянчить в вагоне милостыню. Помнишь, Евсей? Ты, вроде, тоже был с нами, помнишь?
   Евсей Наумович пожал плечами и боком зыркнул на Рунича, мол, не место подобной истории у гроба. Но Рунич не внял намеку и продолжал неторопливо, по-учительски, излагать историю, из-за которой над правой бровью Левки Моженова появился шрам. Никого не забыл помянуть Рунич: и тетку, что оставила в проходе вагона электрички мешок с луком, о который споткнулся полуголый Левка, и мальчика, что спешил, кривляясь, за полуголым Левкой, и женщину, на колени которой присел полуголый Левка, и, главное, спутника той женщины, что огрел Левку пивной бутылкой, оставив на всю жизнь шрам на его физиономии. Сообщение Рунича было бы уместным на поминках, и то не сразу, а после некоторого разогрева. Но сейчас, здесь, по соседству с еще тремя открытыми гробами, из которых торчали носы покойников, воспоминания Рунича звучали некстати.
   – Вот каким он был гусаром, – продолжил Рунич.
   – А каким он был вертолетчиком, – вставил кто-то со стороны тяжелых дубовых дверей зала.
   – Кто был вертолетчиком?! – встрепенулось сразу несколько голосов.
   – Кто-кто. Он и был вертолетчиком. Обернувшись, Евсей Наумович увидел незнакомца в вязанной шапчонке, натянутой на лоб.
   – Да никогда он не был вертолетчиком! – запротестовали в толпе.
   – Как это не был?! – возмутился незнакомец. – Когда мы вместе служили в Рыбнадзоре.
   – Кто служил в Рыбнадзоре? – продолжала горячиться толпа. – Левка от армии косил. С белым билетом по причине плоскостопия.
   – Какое плоскостопие?! – не на шутку разволновался незнакомец. – И какой-такой Левка? Он – Николай.
   – Так тебе нужен другой покойник, болван, – догадливо вскричал Рунич. – Ищи своего покойника!
   – Как своего? – незнакомец огляделся. – То-то я смотрю, собрались какие-то хмыри, – пробормотал он и направился к стоящему поодаль зеленому гробу.
   А в проеме двери, на его месте, возник священник в рясе и высокой черной камилавке с крестиком. Откинув полог рясы, священник выпростал руку, поднес к лицу бумажку, стараясь прочесть имя усопшего. Но, видимо, не разобрав почерк, обратился с вопросом: отчего преставился раб божий – от болезни или случай трагический? Чем вызвал у многих удивление – не таков был Левка, чтобы о душе своей заботиться. Что же касается близких, то близких у Моженова не было, один он жил, сирота детдомовская, и женатым был, но давно разошелся, все это знали. Может быть, администрация табачной фабрики отходную в церкви заказала, да вряд ли. Они и на похороны отстегнули со скрипом, не такая уж важная персона был Левка Моженов.
   – Может, и вы адресом ошиблись, батяня? – Рунич повел подбородком в сторону соседних гробов.
   Священник окинул Рунича взглядом бывшего комсомольского работника.
   – Не очень-ка ты. Аккуратней, – нахмурился священник и добавил сдержанно, словно вспомнив о сане. – Слова-то Бог всем роздал, а как пользоваться, не всех вразумил.
   – Ну и иди ты, – глухо буркнул Рунич в отворот своей куртки.
   Евсей Наумович отрешенно разглядывал врытую в подушечку голову усопшего Левы, его плоское лицо. В сущности, его с Левой по жизни не многое связывало.
   Познакомились они при необычайных обстоятельствах, в милиции, что в переулке Крылова. После драки в ресторане «Метрополь», где Лева играл в оркестре. Их всех, скопом, и замели в ментовку – Леву с его лабухами, Генку Рунича, Евсея, Эрика Оленина… Да и тех, что драку тогда затеяли, служилых из городской комендатуры, тоже прихватили. Когда же это было? В конце пятидесятых прошлого века! Подумать только! Пожалуй, из всех, кто сейчас пришел проститься с усопшим Левой, Евсей Наумович знал только Рунича – краснобая и фанфарона, бывшего своего однокурсника.
   Евсей Наумович почувствовал себя совершенно ненужным на этих похоронах. Лишним. Как он здесь оказался, непонятно. А все тот неожиданный звонок дня два назад, что оповестил его о смерти Левы Моженова. Он даже и забыл о звонке. Вспомнил случайно перед завтраком и вот пришел. А на кладбище, пожалуй, не поедет, далековато, да и слушать у могилы краснобайство Рунича не хочется.
   Легкое прикосновение прервало размышление. Евсей Наумович обернулся и увидел женщину. Глаза, близоруко прищурясь, смотрели на Евсея Наумовича с ироничным укором. Бледные губы, слабо очерченный контур подбородка, отмеченный глубокой ямкой. Следы стертой помады сохранились на верхней губе. Опушек козырька меховой шапочки скрывал часть лба над прямыми бровями.
   – Это я вам звонила, – проговорила женщина. – Я – Зоя. Зоя Романовна… Вы так и не вспомнили меня?
   Евсей Наумович молчал. Неясный образ возник в его памяти, но тут же исчез, словно рыбешка выпрыгнувшая на мгновение из воды. Он и тогда не мог вспомнить, когда женский голос по телефону говорил с ним. Зоя Романовна когда-то работала с женой Евсея Наумовича. Но с тех пор прошло почти двадцать пять лет, четверть века.
   – Вы поедете на кладбище? – спросила Зоя Романовна Евсей Наумович пожал плечами и вздохнул – дела, он и сюда, в морг, вырвался не без труда.
   – Евсей, гляди – заяц, – Рунич приблизил свои толстые губы к щеке Евсея Наумовича, точно хотел поцеловать.
   – Какой заяц? – отпрянул Евсей Наумович.
   – У Левки в ногах. Видишь, нет?! – Рунич подмигнул Зое Романовне.
   И верно, если присмотреться, ступни ног покойного Левы, вздыбив край простыни, рисовали уши зайца.
   – Похож? – домогался Рунич.
   – Иди ты в задницу! – не удержался Евсей Наумович. – Нашел время и место шутить.
   – Шутить можно везде, – не отвязывался Рунич.
   – Тише, вы! – полуобернулся рыжеволосый, что работал в газете «Вести». – Не на базаре.
   – Это все Рунич, – оправдывалась Зоя Романовна.
   – Кто же как не Рунич, – буркнул рыжеволосый. – Небось, должен был Левке сумму, а теперь в прощенные попал, вот и доволен.
   Рунич растерялся, его небритая физиономия ощерилась желтыми прокуренными зубами.
   Евсей Наумович пригнул голову и виновато, бочком, направился к выходу из зала.
   Следом заспешила Зоя Романовна.
   Томящее состояние, что охватило Евсея Наумовича в морге больницы, все не отпускало. Наоборот, сгущалось. Не тоска и не печаль, нет, а именно состояние неясного томления. Казалось, сквозь туман угадываются зыбкие контуры вполне конкретного рельефа, что мешала разглядеть отвлекающая сутолока улицы. И еще голос Зои Романовны. В то, что она говорила, Евсей Наумович не вникал, но Зоя Романовна своим присутствием его не тяготила, наоборот, он был доволен, что и Зоя Романовна, и уличная сутолока отделяют его от момента, когда он, с неотвратимостью рока, останется наедине с тем, что прячет этот зыбкий туман. Он предложил проводить Зою Романовну домой. Зоя Романовна поблагодарила, но отказалась, она жила в противоположном конце города, да и там надо еще трястись полчаса в автобусе от станции метро.
   – Мы еще увидимся, – непонятно, вопросил Евсей Наумович или утвердил. Слова прозвучали механически, как информация на вокзале.
   Зоя Романовна не удивилась.
   – Я вам позвоню, – ответила она просто, без улыбки, по-деловому. – Впрочем, возможно и сами захотите позвонить. Вот вам моя визитка.
   Ступив во двор, Евсей Наумович столкнулся с Аркашей-муравьедом. Позади соседа плелся его зверюга – сенбернар, покачивая крутолобой башкой. Евсей Наумович оробел, кто знает, что придет на ум псу, ореховые глаза которого плавали в кровавых белках.
   – Он смирный, – заискивающе пояснил Аркаша.
   – Что-то вы не по графику, – Евсей Наумович привалился плечом к стене арки.
   – Так суббота, – оправдывался Аркаша. – По субботам ему лафа.
   Пес остановился в покорном ожидании.
   – Представляю, сколько мяса ему надо, – проговорил Евсей Наумович.
   – Он и кашей не брезгует, – охотно ответил Аркаша, шмыгнув остреньким носом, – входит в положение. И макароны лопает.
   – На макаронах след особо не возьмешь, – пошутил Евсей Наумович.
   – Особо – не особо, а дите в бачке нашел, – почему-то обиделся Аркаша. – Кстати, дознаватель опять по квартирам ходит, выпытывает. Наверно, и к вам заходил.
   – Меня дома не было, – нахмурился Евсей Наумович. Его как-то озадачило сказанное Аркашей. – Так они уже приходили ко мне, спрашивали, – встревожился Евсей Наумович.
   – Ко всем приходили. Теперь по второму заходу. Сличают, – ответил Аркаша. – Между прочим, на вашей площадке какой-то тип ошивается. То ли вас ждет, то ли кого с вашего этажа.
   Евсей Наумович пожал плечами. Кто это мог быть? Или Эрик пришел, старый приятель, давно не виделись. Но Эрик обычно звонит заблаговременно.
   Аркаша натянул поводок, увлекая псину на прогулку в парк через улицу. Тотчас из подвального оконца выпрыгнули две кошки – рыжая и серая, – дождались, когда уберут страшного пса. Прошмыгнув вдоль поребрика, кошки взметнулись на мусорный бак и исчезли в его смрадном чреве. В том самом, где и обнаружили убиенного младенца.
   Покинув дворовую арку, Евсей Наумович достал связку ключей. Входной замок подъезда давно был сломан, и ключи Евсей Наумович вытащил по привычке, так он и будет держать их, пока не доберется до своей квартиры. Глухие стуки в шахте лифта не обещали скорого появления кабины, и Евсей Наумович не стал дожидаться. До своего третьего этажа и по лестнице подняться не трудно. И уже на площадке второго Евсей Наумович уловил кисловатый запах плесени, а в память вернулся уже знакомый образ владельца замызганных ботинок. Преодолев еще пару ступенек, Евсей Наумович увидел своего спасителя. Сидящий на подоконнике Афанасий резво вскочил на ноги и раскинул руки.
   – Долго гуляешь, Евсеюшка, – сипло укорил Афанасий. – Я аж замлел тут у окна.
   – Что еще? – слезливо обронил Евсей Наумович. – Мы же все уладили.
   – Уладили, – согласился Афанасий.
   – Лучше бы вы меня и не спасали, Афанасий, – вздохнул Евсей Наумович, – лучше бы дали мне утонуть, чем так докучать.
   – Не дай бог, Евсеюшка, – замахал руками Афанасий. – Такое скажете.
   – Так что же еще вы хотите?
   – Сами подумайте, Евсей. Могу ли я пользоваться вашей добротой в одиночку? Сами подумайте.
   Афанасий метнулся к подоконнику и поднял картонный короб.
   – Отворяй дверь, Евсеюшка! – и по-птичьи, через плечо, взглянул на Евсея Наумовича.
   – Не понял, – опешил Евсей Наумович.
   – Что же не поняли, Евсей? – обидчиво просипел Афанасий. – Не стану же я пить пиво втихаря. Отворяй дверь!
   Евсей Наумович почувствовал, что попал в плен.
   – Не пью я пиво, – слабо запротестовал он.
   – Как же не пьете? – Афанасий, обхватив короб, развернулся от окна. – Я и поесть прихватил, вяленую рыбку. И хлеба дарницкого не забыл.
   «Настырный какой, – думал Евсей Наумович, справляясь с дверным замком, – не гнать же его силой, еще скандал поднимет. Или он просто псих, надо бы с ним поосторожней. Позвать соседей, что ли, того же Аркадия, с его псом».
   Тем временем Евсей Наумович переступил порог своей квартиры и намерение что-либо предпринять осталось лишь намерением.
   В открытую форточку лился влажный предвечерний воздух. Пухлый абажур с опущенными патлами бахромы походил на большую медузу. Когда включали свет, бледно-салатовое пятно целиком покрывало бурую лысину круглого стола, стоящего в центре комнаты на добротной тумбе. Приглашать подобного гостя к старому семейному столу показалось Евсею Наумовичу «не по чину», и он жестом предложил Афанасию следовать на кухню.
   – Я сейчас, я мигом, – суетливо поблагодарил тот и засеменил короткими шажками по плошкам старого паркета. Нагловатый тогда, на речном дебаркадере, Афанасий выглядел сейчас виновато беспокойным.
   Евсей Наумович почувствовал какой-то укор совести. И вправду, с чего это он так взъелся на своего спасителя, человека, видимо, простодушного. Нередко именно душевная простота воспринимается со стороны как навязчивость.
   – Желаете помыть руки, полотенце в ванной, – смягчился Евсей Наумович.
   Афанасий послушался, а когда вышел из ванной, сказал, что кран не держит холодную воду, капает, надо бы поменять прокладку. И если найдутся пассатижи, а тем более прокладка, то исправить кран дело плевое. Евсей Наумович давно уже вызвал сантехника, а тот почему-то не шел, запил, видно, известное дело. Евсей Наумович в ожидании сантехника уже и прокладку под вентиль купил.
   – А сможете? – недоверчиво спросил он.
   – Пара пустяков, – воодушевился Афанасий. – Плюнуть-растереть.
   Евсей Наумович разыскал пассатижи.
   – Может, мне картошки отварить, пока вы возитесь с краном?
   – Правильно! Пиво, вяленая рыбка, картошечка, самый раз для хорошей компании. – Афанасий скрылся в ванной комнате.
   Евсей Наумович отобрал из пакета несколько бурых картофелин. Этот сорт особенно вкусен в мундире, надо лишь хорошо замыть шкурку, да подбросить в воду чеснок.
   Вспомнил и о початой банке с маринованными огурцами. И о костромском сыре, что лежал в холодильнике несколько дней. Словом, закусь собиралась нестыдная.
   Стук и скрежет в ванной комнате прекратился, и вскоре на кухне появился Афанасий. Смуглое морщинистое его лицо улыбалось, а края губ помечали непонятные белесые мазки.
   – Я и зубы почистил, – объявил Афанасий. – Паста у вас красивая, приворожила.
   – Зубы почистили? – растерялся Евсей Наумович. – Где же вы щетку взяли?
   – Где-где. В стакане.
   – Это же моя щетка, – плаксиво произнес Евсей Наумович.
   – Так я положил ее обратно в стакан, – мелкие глаза Афанасия сияли детской безмятежностью.
   Евсей Наумович развел руками в знак покорности судьбе и, вздохнув, обронил звук, напоминающий нечто среднее между плачем и смехом. Повторить он бы не смог, это как вдохновение.
   – Сейчас найду открывалку, – Евсей Наумович выдвинул ящик стола и принялся ворошить в его глубине.
   Афанасий не стал дожидаться. Он взял вилку, подвел ее под край бутылочной нашлепки, пропустил лезвие ножа между зубьями вилки и таким рычагом мгновенно вскрыл бутылку. Тем же способом он расправился еще с тремя бутылками.
   – Пока хватит, – проворчал Евсей Наумович. – Сколько достоинств у одного человека.
   – Смотрите на жизнь проще, Наумыч! – Афанасий сел на табурет и вытряхнул из пакета несколько рыбешек, хвосты которых были продеты сквозь прелую шпагатную удавку.
   – Плотва, густера, – представил Афанасий, – есть и подлещик. Самолично сушил. Под пиво лучшего закуся и не сыщешь.
   Он принялся перебирать рыбешку, сортируя кучками. Самая большая кучка оказалась из подлещика, рыбешки небольшой, но аппетитной на вид.
   – И на вкус хороша, – согласился Афанасий. – Не в кастрюле засаливал, а в плошке глиняной, кирпичом прижимал. Да и сушил в тенечке, солнышко соки вытягивает, а в тенечке жирок сохраняется.
   – Не отравите? – буркнул Евсей Наумович.
   – Не бойтесь, своей смертью помрете, – пообещал Афанасий серьезно. – Какой резон мне вас травить. Не для того спасал у реки.
   – Хватит вам, – также серьезно проговорил Евсей Наумович. – Спасал-спасал. Протянул руку, хватил за куртку.
   – «Протянул руку», – передразнил Афанасий. – А кто в наше время руку протягивает? Каждый норовит убрать руку подальше.
   Евсей Наумович не любил пиво. Еще с тех пор, когда скучные бутылки «жигулевского» являлись почти единственным представителем этой продукции в стране. Кислая жидкость цвета мочи вызывала у Евсея Наумовича стойкий тошнотворный рефлекс. А пристрастие к пиву сотрудников редакций газет, где ему доводилось печататься в те времена, его удивляла.
   – Извините, но во мне пиво вызывает изжогу, – проговорил Евсей Наумович. – Посидеть с вами, посижу. За компанию. И рыбку попробую, но от пива увольте.
   – С чем же вы рыбку будете пробовать? К пиву самый и раз, – расстроился Афанасий.
   – К тому же я с похорон пришел. Там и поминки были, – приврал Евсей Наумович. – Так что прикладываться к пиву нет особого настроения. Я просто с вами посижу. За компанию. Картошечкой с рыбкой полакомлюсь.
   – Как знаете, – вздохнул Афанасий. – Налью вам. Пусть стоит.
   Он запрокинул бутылку. Густая медовая жидкость наполняла стакан, пока папаха пены не стала сползать на клеенку, подобно малому сходу снежной лавины. Афанасий оставил бутылку, приподнял стакан. Кончиком языка провел по белесым губам и, заронив нос в свежесть пены, сделал глубокий глоток, прогоняя острый кадык под кожей, напоминающей шкуру щипаного куренка.
   Кивнул головой в знак высочайшего блаженства, придвинул второй стакан и, наполнив его пивом, поставил перед Евсеем Наумовичем. Пусть стоит.
   – На поминках, говорите, были? Кто же тот счастливчик?
   Евсей Наумович принял в ладонь горячую картофелину и, не выдержав, насадил на вилку, раздумывая – снять шкуру или есть так.
   – Приятель мой умер. Не так, чтобы приятель, скорее – хороший знакомый.
   – И от чего же это он? – спросил Афанасий.
   – Говорят, тромб сорвался. Легко умер. Во сне.
   – И впрямь счастливчик, – Афанасий выбрал рыбку и поискал взглядом, примериваясь, где удобней ее развалять.
   Поднялся из-за стола, подошел к окну и принялся хлопать рыбьей тушкой о подоконник, роняя сизую чешую.
   – Чего я боюсь, так это мучений перед смертью. Насмотрелся, когда работал в больнице сантехником, – проговорил Афанасий. – Когда наступит час – твердо решил: пущу себе пулю в лоб. Купил себе пистоль в апрашке у чернявых, пусть, думаю, лежит до поры.
   – Пистолет? – недоверчиво спросил Евсей Наумович.
   – А что? В Апраксином дворе что хочешь можно купить, главное, на нужного человечка наскочить. Расход, конечно, не малый для меня, но на душе спокойней. Хоть заново жизнь свою устраивай, а все – пистоль вороненый. Уверенность и душевное умиротворение через пистоль получил, во как, любезный мой Наумыч.
   – А. разрешение? – спросил Евсей Наумович. – Статья есть уголовная. Без разрешения нет права на оружие.
   – На кой мне разрешение, Наумыч? Я же с собой пистоль не ношу. Лежит себе в укромном месте и лежит. А придет час – нажму на курок и – бац, поздороваюсь с боженькой, отцом нашим. Без лишних хлопот для себя и для других. В жизни, Наумыч, многие проблемы решаются просто. Нужна лишь воля.
   Афанасий подвел ноготь под голову рыбешки и сильным движением стянул шкурку, обнажив суховатый бочок. Положил тушку на тарелку хозяина квартиры и взялся обрабатывать вторую рыбешку, для себя.
   – А верно, что вы книги пишете? – осторожно спросил Афанасий.
   – Кто вам сказал?
   – Тот парень, что помог вас найти.
   – Дима? Пишу. Вернее писал. Статьи, заметки.
   – И о чем?
   – О разном.
   – Выходит, вы – писатель?
   – Какой я писатель? Журналист – да, – Евсею Наумовичу не хотелось продолжать эту тему. – Ну а вы чем занимаетесь?
   – Я-то? Живу помаленьку. – Афанасий понюхал рыбку и подмигнул, выражая полное удовольствие. – Никогда не видел живого писателя. Нет, вру, видел. Когда работал на стройке, нам в обед как-то прислали поэта. Маленький, кособокий, в пиджачке куцем. О жизни своей рассказывал, народ в слезу вогнал. Потом стихи читал. Жалко его было.
   Евсей Наумович помнил те далекие уже времена. Он и сам частенько выступал на предприятиях, рассказывал о новых книгах, о своих работах. Тогда выступал он от Бюро пропаганды, от общества «Знание». Платили не густо, но когда в месяц набегало выступлений пять-шесть, можно было и за квартиру заплатить, и за телефон. Но это в прошлом, с перестройкой все исчезло, испарилось.
   – А говорите, сантехником работали в больнице, – Евсей Наумович откинул створку буфета и достал початую бутылку водки.
   – И в больнице работал, и на стройке, – с одобрением во взгляде Афанасий отметил появление бутылки. – Еще в автобусе билеты продавал. Дачу сторожил в Комарове, зимой, у академика. Чем только я не занимался с тех пор, как ушел из школы.
   – Так вы учитель? Почему же ушли?
   – Ученики меня избили. Я труд преподавал в старших классах. Чем-то им не угодил, оболтусам. Так меня отметили, что еле выжил. Думал, с ума сойду от обиды.
   – Ну а их-то засудили?
   – Как же… засудишь. У всех родители бандюги или фирмачи важные. И подавать не стал, ушел из школы. Да и платили копейки. Что ж вы с водкой-то замлели? Наливайте себе, я водку с пивом не мешаю, только что лакну чуток, из уважения, грех не лакнуть, если водка на столе.
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация