А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сезон дождей" (страница 22)

   Лиза подняла бутылку и протянула Евсею Наумовичу, приглашая к действию. Он с каким-то недоверием взглянул на рюмки – его ли они, эти рюмки? О вилках и ножах он что-то припоминал, их оставил перед таможней кто-то из друзей-эмигрантов. А вот рюмки. Обычно он пользовался тяжелыми стопками в черненом окладе, что стояли в той же бездонной сушилке. Или, действительно, у него что-то с головой, или рюмки принесла Лиза, вместе с чайником?
   – Где ты их взяла? – осторожно спросил Евсей Наумович.
   Лиза с досадой хлопнула ладонями по столу.
   – Сейка, ты как киношный чудак-профессор, честное слово. Чем занимается твоя работница? – Лиза покачала головой. – Лучше возьми меня в прислуги.
   – Надо подумать, – улыбнулся Евсей Наумович, наполняя рюмки. – А если меня привлекут за злоупотребление служебным положением?
   – Не привлекут, Сейка. На работе я вольностей не позволю.
   – Тогда в прислуги не возьму.
   – Бабник ты, Сейка, и сластолюбец! – Лиза подняла рюмку. – Помянем моего дедушку Витю, раба божьего Виктора. Трудную жизнь он прожил. И со мной, и со своей долбаной дочкой, моей теткой. – Лиза сделала глоток, поставила рюмку на тарелку.
   Евсей Наумович последовал за Лизой, а поставив рюмку, потянулся к семге.
   – Кем он был, твой дед, чем занимался? – Евсей Наумович вывалил на тарелку пластинку семги – розовую, с темным жирком у шкурки.
   – Дед работал экономистом на заводе. Его тюкнули по голове битой. Так убивают в деревнях корову, кувалдой.
   В девяноста четвертом году на приватизированный кем-то завод ворвалась банда молодчиков с требованием очистить помещение, завод переходит другим людям. В тот день, в пятницу, в конце рабочего дня, из большого начальства уже никого не было, только старший экономист засиделся, дед Лизы. Молодчики потребовали всю документацию, бухгалтерские отчеты, ключи от сейфов и кассы. Дед, сославшись на отсутствие дирекции, отказался выполнить их требование, да он и не знал, где что лежит, его забота – экономический отдел.
   – Так и убили деда Витю, – Лиза вернулась к плите, к посудине, исходящей вкусным запахом какого-то варева. – Эти бандюги раздобыли решение суда, с ним и ворвались на завод. До сих пор там распоряжаются, что-то выпускают. Или просто деньги отмывают.
   – Ну а убийца?
   – О чем ты говоришь, Сейка. Какой убийца? Концы в воду! Сунули тетке деньги, чтобы не рыпалась, не то отправят за дедом. Она и затихарилась. Из-за нее я и уехала из Перьми. С тех пор моя жизнь и покатилась. Особенно после замужества.
   – Ты замужем была?
   – Даже два раза. Правда, неофициально, так, любительски. Раз я ушла. Второй раз меня ушли. Хорошо, детей нет. Собственно говоря, из-за этого все рушилось. И один, и второй раз. Из-за отсутствия детей. Бог за что-то на меня рассердился после первого аборта.
   – Зачем же ты сделала аборт? – невольно вырвалось у Евсея Наумовича.
   Но Лиза не рассердилась, наоборот, голос ее прозвучал мягче, доверительней:
   – Краснухой заболела во время беременности. Сказали, что может родиться урод. Я и сделала аборт. А теперь думаю – напрасно, может и пронесло бы. Так что за грех свой расплачиваюсь.
   – А потом что? – Евсей Наумович пользовался моментом откровения – он хорошо запомнил, что Лиза оценила его сдержанность в любопытстве к ее судьбе.
   – Потом? – Лиза погасила огонь под посудиной. – Потом, Сейка, и начались мои похождения. Поехала в Турцию за товаром, решила стать челноком. Раз съездила, второй. И залетела в той Турции в веселую компанию. Их, четверых, специально привезли из Питера, вербанули. Ну и я постепенно втянулась, стала подрабатывать. Польстилась на быстрые деньги. А что?! Молодая, красивая, блондинка. Истории разные случались: одна девчонка из Петрозаводска повесилась, другая, из Москвы, отравилась. Надоели мне турецкие бани, решила завязать с Турцией и уехала – паспорт-то был при мне, на руках, не то, что у тех, завербованных.
   Лиза хлопотала у плиты, не прерывая нахлынувших воспоминаний, точно ее прорвало. Перенесла исходившую паром посудину от плиты к столу и принялась раскладывать по тарелкам какое-то нежно-розовое варево. Аппетитный приятный запах вытеснил привычный дух кухни.
   Прервав, к досаде Евсея Наумовича, свои автобиографические откровения, Лиза принялась описывать содержимое в тарелках с золотистой каймой: мясо, филейная часть, красный перец, лук-порей, болгарские специи, оливковое масло, стакан белого вина.
   Евсей Наумович кивал в такт, словно внимал каждому ингредиенту в отдельности, понимая важность его в общей композиции. На самом деле он хотел, чтобы она продолжила рассказывать о себе. Но Лиза расценила кивки Евсея Наумовича как заинтересованное внимание к ее кулинарным талантам и еще пуще расходилась.
   Закончив с особенностями содержимого тарелок, она перешла к изложению познаний турецкой кухни. Оказывается, у них, у турок, все вертится вокруг баранины, кинзы, фиолетовых листьев рейхана, сушеной алычи, овечьего сыра. Наиболее важна алыча, которая своей кислинкой придает блюду особый вкус.
   «О Господи!» – про себя восклицал Евсей Наумович.
   Кромка выреза серого платья молодой женщины то отделялась от тугой груди цвета парного молока, то вновь льнула, пряча глубокую темную щелку. Такую знакомую – теплую и влажную на ощупь, пахнувшую тонкими духами. Евсей Наумович помнил этот запах с тех пор, как впервые, на Садовой улице, ткнулся носом в эту манящую щелку и пересохшими губами ощутил солоноватый вкус кожи. Еще он знал, что цвет парного молока, вблизи, скрывает на ее груди множество меленьких пятнышек-веснушек.
   Темная щелка притягивала Евсея Наумовича, точно водоворот. В далеком детстве, он, Евсейка, мальчишка, рожденный у моря, однажды попал в водоворот, в одну из морских дыр, чем был славен коварный Каспий. Вода затягивала его с неотвратимостью рока, единственным спасением было отдаться воде, набраться мужества и нырнуть в пучину. Центробежная сила водоворота вытолкнула его, спасла.
   И сейчас ему хотелось нырнуть в этот чувственный водоворот, ощутить губами жаркий ток ее груди. По мере того как Лиза рассказывала о своих злоключениях в Турции, желание это крепло все сильнее и сильнее. Казалось, подобные злоключения должны охладить мужчину, оттолкнуть, а Евсей Наумович, наоборот, просто исходил сейчас от вожделения.
   Не поднимая глаз от тарелки, он, вяло орудуя ножом и вилкой, слушал долгий рассказ Лизы.
   О том, как Лиза приехала в Петербург в прошлом, две тысячи втором году, как и куда пыталась устроиться на работу, но неудачно, нужна было протекция. Как случайно встретила свою подругу по Турции – Женьку Симыгину и та свела ее с мамкой. Все пошло по-прежнему. Но деньги появились, и неплохие деньги. К лету, возможно – тьфу-тьфу, – она въедет в новую однокомнатную квартиру на Васильевском острове, уже все оплачено.
   – Сейка, ты так скучно ешь, – запнулась Лиза. – Не вкусно?
   – Очень вкусно. Но боюсь, – поднял глаза от тарелки Евсей Наумович, – что-то у меня с желудком не очень в последнее время.
   – Все от жареных пельменей, – решила Лиза. – Но мое угощение можешь есть смело. Это не жареное, а тушеное. А вот семгу, может быть и не надо – соленая. И вообще, мы сейчас будем пить чай.
   Лиза протянула руку и потрепала Евсея Наумовича по волосам.
   Серые глаза Евсея Наумовича смотрели на приоткрытые пухлые губы молодой женщины. Крупные зубы под розовой верхней десной, казалось, сдерживают смех. Какой-то беззвучный смех.
   – Сейка, что, невтерпеж? – проговорила Лиза.
   – Да, – признался Евсей Наумович и отложил опостылевшую вилку.
   – Иди в спальню. Я сейчас приду, – просто и по-деловому заявила Лиза. – Иди, Сейка. Чай подождет. И остыть не успеет.
   Тень от поднятой руки Лизы – длинная, изогнутая – упала на настенный ковер. Дымок сигареты тянулся к приоткрытой форточке и, вильнув на прощанье сизым локоном, исчезал в ночи.
   Евсей Наумович подтянул одеяло к подбородку. Невесомым его телом овладела ленивая истома. «Надо бы шевельнуться, показать, что ты не умер от блаженства вожделения, что ты жив и счастлив, – думалось Евсею Наумовичу. – И какая она умница! Не кокетничала, не хихикала, не изрекала глупости, набивая себе цену. Поняла мое состояние. Умница, умница».
   – Спишь, Сейка? – услышал Евсей Наумович сквозь стоящую в ушах вязкую тишину.
   – Нет, нет, – пробормотал Евсей Наумович и, сделав усилие, перевернулся на бок, прижимаясь к горячему телу молодой женщины.
   Подобно воде, он повторял все изгибы ее обнаженной фигуры. Даже странно, как ему, довольно грузному и немолодому мужчине удавался такой акробатический трюк. Лиза слегка отодвинулась, загасила сигарету о стоящую на полу пепельницу и приняла прежнюю позу.
   Умиротворение и покой наполняли Евсея Наумовича. Казалось, что так было всегда и будет бесконечно долго. И нет никаких забот и треволнений, нет тоски по близким, живущим за океаном, в Америке, а проблемы, связанные со следователем Мурженко, казались сюжетом посторонней истории. Тем не менее это было единственное, что омрачало блаженство покоя и, чтобы избавиться от наваждения, надо исторгнуть его из себя.
   – Помнишь, когда ты гостила у меня, я получил повестку. Правда, я не сказал тебе, о чем шла речь, – проговорил Евсей Наумович.
   – Помню. Ты показался мне тогда каким-то встревоженным, – ответила Лиза.
   – Так я тебе расскажу, о чем шла речь.
   Евсей Наумович начал издалека. С неожиданного визита женщины с котом в лукошке.
   – С чего это она? – перебила Лиза. – Как же ты ее впустил?
   – Пришла агитировать за какого-то кандидата в депутаты, – пояснил Евсей Наумович. – И не перебивай. Вопросы в конце.
   – Извини, не буду, – отозвалась Лиза. Восстанавливая в памяти детали злосчастной истории – усердие собаки-сенбернара, визиты дознавателей, знакомство со следователем Мурженко, – Евсей Наумович почувствовал азарт, словно проговаривал специальный отчет в свою защиту, стараясь нащупать главную нить, что ляжет в основу нелепой истории. Для характеристики следователя Мурженко он припомнил даже гордого сапожника-азербайджанца Кямала. И, в связи с этим, вдруг, как-то по-новому осветился странный визит следователя к нему домой, его интерес к редким книгам.
   Евсей Наумович умолк, взгляд его уплыл, как это бывает, когда человеком овладевает неожиданный поворот мысли.
   Лиза молчала в терпеливом ожидании.
   Евсей Наумович покачал головой и, удивляясь неожиданной для себя мысли, пожал плечами. Лиза села, согнула колени и, сцепив их руками, подтянула к подбородку.
   Ночной свет от окна упал на ее лопатки, талию, широкие бедра, притемнил упавшие на плечи светлые волосы.
   Евсей Наумович перевернулся на спину и вытянулся, обхватив ладонями затылок.
   Визит в прокуратуру и встреча с Эриком довершили его рассказ.
   – Я тоже так думаю, Сейка, – после долгой паузы проговорила Лиза. – У меня есть знакомый адвокат.
   – Адвокат не проблема, – быстро ответил Евсей Наумович. – В Питере адвокатов как грязи.
   – Не торопись, – усмехнулась Лиза. – Он не из тех моих знакомых мужчин, не переживай. Мы познакомились в театре, сидели рядом, он и оставил свою визитку, но я так и не звонила, не было повода, тем более он далеко не в моем вкусе. Кстати, я купила билеты в Маринку, на субботу.
   – Зачем? – встрепенулся Евсей Наумович. – У меня знакомый администратор, я ведь обещал.
   – Ты обещал, а я купила. И не будем об этом! – отрезала Лиза. – Так вот – тебе нужен адвокат и у меня он есть, и вообще вспомни историю с моим дедом, Сейка. Мы живем во времена беспредела, когда могут не только отнять завод, купив решение суда, но и убить человека при всех, не моргнув глазом.
   Евсей Наумович тронул ладонью спину молодой женщины, принимая прохладу ее остуженой кожи. Переждал мгновенье и медленно опустил ладонь к кобчику, что скрывался в складках мятой простыни. Он почувствовал пробуждение новой волны желания, не такого острого, как первое, но. Пока не такого.
   – Все, все! – решительно проговорила Лиза. – Будем пить чай. Все!
   Она скинула ноги с кровати, поднялась, набросила халат и, нащупав тапочки, вышла из спальни. Запах духов, жар ее тела и ночная прохлада, смешавшись, вернули Евсея Наумовича в состояние одиночества. В то острое ощущение одиночества, которое охватывает мужчину в пустой комнате, после ухода женщины, с которой он был близок.
   Они пили чай из тонких стаканов в подстаканниках, поглядывая друг на друга, словно их объединяла новая тайна.
   – Опять ты забыла свой талисман? – улыбнулся Евсей Наумович.
   – Нет, специально оставила, – ответила Лиза. – Он меня простит.
   – Вот как? – засмеялся Евсей Наумович. – Что-то новое. Талисман – не украшение, он простить не может.
   – А меня простит, – упрямо повторила Лиза. – Ты давно один?
   – Лет двенадцать, – охотно ответил Евсей Наумович. – Мои уехали в девяноста первом году. Впрочем, один я остался раньше. С восемьдесят шестого, считай – семнадцать лет. С тех пор, как умерла моя мама, Антонина Николаевна. Она умерла в июле восемьдесят шестого.
2
   Поминки по Антонине Николаевне состоялись на Петроградской стороне, в большой квартире Майдрыгиных, родителей Натальи. Поначалу думали собраться в осиротевшей квартире покойной, у Таврического сада, но, поразмыслив, Татьяна Саввишна, мать Натальи, предложила свою площадь: ожидалось довольно много народу, а жилье у Таврического было тесновато. Квартиру Евсея и Натальи даже и не обсуждали. После недавней женитьбы Андрона одна из комнат была отдана молодоженам, и невестка Галя вынесла на помойку старые рассохшиеся стулья, а новые пока не завезли – подвел директор мебельного магазина, родной дядя Гали – он ожидал партию мебели из Германии, – и Галя, по легкомыслию, поспешила избавиться от рухляди. А у Майдрыгиных и посуды было достаточно, и столов-стульев хватало. Туда, на Петроградскую, и отправились после похорон в двух автобусах.
   Едва переступив порог, Евсей увидел своего тестя. Персональный пенсионер республиканского значения и потомок купца первой гильдии Шапсы Лейбовича Майзеля – Сергей Алексеевич Майдрыгин – стоял в углу просторной прихожей, про себя пересчитывал тех, кто возникал в дверном проеме. Задание он получил от жены с тем, чтобы как-то разобраться в обстановке. Впрочем, общий стол, собранный из нескольких пригодных для этой цели конструкций, прикрытых цветными скатертями, уже был заставлен всякой, доступной по тем временам, снедью. Каждый из входящих в квартиру, ополоснув руки в ванной, нерешительно замирал перед светлой, красиво убранной гостиной.
   – Проходите, проходите, рассаживайтесь. – бормотал Сергей Алексеевич, стараясь не сбиться со счета.
   Кто бы мог признать в этом суетливом восьмидесятилетнем старике некогда одного из руководителей города, бравого партийного служаку с полным набором качеств, как внешних, так и нравственных, присущих этой категории граждан, годами пестуемых на ступеньках иерархической лестницы! Слежалась и поредела сивая шевелюра, черные выпуклые глаза запали и помутнели в пелене зреющей катаракты, нос удлинился и повис над пергаментными поджатыми губами, а рыкающий командный голос сменился шамкающим бормотанием. Ничего удивительного, как говорится, – годы взяли свое. Если бы подобная метаморфоза не преломилась в сознании Евсея с открывшейся ему тайной происхождения своего тестя. Евсею думалось, что именно так внешне выглядел и купец первой гильдии, почетный гражданин города Витебска – Шапса Майзель, далекий пращур Сергея Алексеевича, и что особенно засело в голове Евсея, – подобные морфологические изменения начали подменять собой могучего славянина Майдрыгина именно после того, как он узнал о своей родословной. Словно, помимо воли самого Сергея Алексеевича, его начали скручивать неподвластные силы. Ведь более близкие ему родичи – родной отец, да и дед, – судя по фотографиям, дожили до весьма преклонных годов, сохраняя былинную внешность русичей своей могучей статью и открытыми славянскими лицами. Таким и выглядел Сергей Алексеевич до его «посвящения в тайну». Загадка и только! Словно какие-то таинственные силы призвали Сергея Алексеевича вернуться к своему народу. Конечно, это произошло не сразу, а на протяжении долгих лет. И сейчас, по прошествии времени, Евсей мог как бы спрессовать эти годы, замкнув их в единое кольцо, как в большом биографическом фильме.
   Евсей помнил тот давний вечер. Наталья вернулась от родителей злой и молчаливой. Потом расплакалась и заявила: «Папа сказал, что твои изыскания в архиве – полная чушь и провокация. И чтобы ноги твоей больше не было у них, на Петроградской». Евсей не стал испытывать судьбу – почти год он не видел своего тестя. Только Татьяна Саввишна приходила к ним в гости, стараясь вместе с матерью, Антониной Николаевной, сгладить напряжение, что все больше и больше нарастало в отношениях между Натальей и Евсеем. Но однажды – Евсей хорошо запомнил эту дату, 12 июня 1967 года – позвонил тесть. Сам, лично! Предложил отметить день рождения Андрона на даче – в те дни сыну исполнялось семь лет. Как всегда до этого – на семейных праздниках, куда был зван Евсей, не было никого из посторонних, особенно коллег тестя из Смольного. И Евсей знал причину – тесть избегал афишировать родственную с ним связь – и не обращал на этот факт внимания.
   Да и Наталья смирилась: не лишаться же материальной помощи отца из-за каких-то предрассудков, тем более что Евсею ровным счетом было на это начхать.
   Обошлось без посторонних и в тот раз. А вот в облике Сергея Алексеевича что-то за год сместилось. Нет, нет – внешне он по-прежнему выглядел значительно, и пивных складок на загривке, вроде, прибавилось. Только уголки губ как-то круче опустились вниз, придавая лицу более бульдожье выражение, отчего нижняя челюсть выпятилась, стала массивнее. Тогда Евсей подумал – видно, тесть образумился, решил не задувать семейный очаг дочери. Но Евсей ошибся! Выбрав минуту, Сергей Алексеевич прихватил коньяк, пару рюмок и уединился с Евсеем в дальней беседке сада.
   – Ну, зятек, – сказал он, – пора выпить за победу.
   – За какую победу? – ошарашено проговорил Евсей, смутно догадываясь, о чем шла речь. На эту тему захлебывался радиоэфир, все газеты исходили злостью и ненавистью к карликовому государству Израиль.
   – Так расколошматить арабов, а? За шесть дней! Ах, молодцы, ах, храбрецы. За шесть дней разбить армии пяти огромных стран, вооруженных до зубов, напичканных нашими советниками. Расколошматить в пух и прах! И кто?! Фитюлька, сопля. Страна, название которой и на карте не умещается, так, цифра. Ах, храбрецы! Армия, в которой половина – бабы, мужиков не хватает.
   Черные глаза Сергея Алексеевича блестели антрацитом.
   Тогда Евсей и подумал, что для Сергея Алексеевича, человека, все мировоззрение которого исходит из культа силы, вбитой в его сознание системой, эта победа явилась не результатом победы духа народа, а именно победой силы. Тогда Евсей не разглядел важного, что обрело зримые черты после ухода тестя на пенсию, а в дальнейшем так распустилось к глубокой старости. И каким-то загадочным путем отпечаталось на его внешности.
   Все это вряд ли могло появиться и, главное, проявиться, если бы Евсей своими архивными изысканиями не заронил в сознание тестя сомнение. Вряд ли достаточно одного разума, чтобы перешагнуть через вековую неприязнь к порочному, уличенному историей во множестве грехов народу, чужому для всего остального мира. Наверняка тут не обошлось без козней этого лукавого племени, которое даже Бога ухитрились поставить из своих… Жили же отец, а тем более – дед Сергея Алексеевича с брезгливым чувством к пакостному, трусливому и алчному народцу, да и отошли в мир иной убежденные в своем превосходстве. Сколько же поколений Майдрыгиных сменилось за полтора века с тех пор, как Шапса Майзель подал прошение на высочайшее имя в 1810 году? Вполне достаточное количество, чтобы память о пращуре, почетном гражданине Витебска, исчезла в пучине антисемитизма. Но восстав, точно Феникс из пепла, на пути последнего из них – Сергея Алексеевича – эта упрямая, вызывающая изумление жизнестойкость, как-то неосознанно, мистически, помимо воли, вошла в руководителя социальной службы города и поволокла за собой, точно на закланье. Поначалу – подспудно, незаметно. А тут – на тебе – и случай подвернулся! Невероятный факт Шестидневной войны своей обнаженной воинской доблестью – безмерно почитаемой Сергеем Алексеевичем, – подобно подсечке блесной, намертво овладел беднягой. Дальше – больше: интерес к истории народа, к которому, оказывается, исконно он принадлежит, все больше овладевал Сергеем Алексеевичем. Как говорится: коготок увяз – всей птичке пропасть. Незадолго до ухода тестя на пенсию, в один из визитов, «реабилитированный» Евсей увидел на письменном столе трилогию Томаса Манна «Иосиф и его братья». Классическая библейская история на столе человека, который ничего не читал, кроме материалов партсъездов. Именно после этого открытия Евсей и обратил внимание на странные изменения во внешности Сергея Алексеевича. Словно он не только читал о жизни Древней Иудеи, но и сам перевоплощался в ее героев. Мистика да и только.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [22] 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация