А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сезон дождей" (страница 1)

   Илья Штемлер
   Сезон дождей

   ГЛАВА ПЕРВАЯ

1
   Евсей Наумович ложился спать с удовольствием и любопытством. И обычно не позже десяти часов вечера. Не по тому, что хотел выспаться, вовсе не по тому. Евсей Наумович созерцал свои сны.
   Окна его трехкомнатной квартиры выходили во внутренний двор кирпичного дома. А в прошлую пятницу в ржавом мусорном баке обнаружили бездыханного младенца. Накануне, в четверг, Евсей Наумович видел сон. Как известно, сон с четверга на пятницу непременно сбывается, как ни пытайся его нейтрализовать – водой из-под крана или огнем свечи. Но Евсей Наумович не беспокоился – впрямую тот сон не касался ни его самого, ни его близких родственников, – зуб во сне выпал без боли, а главное, без крови. Стало быть, несчастье случится с кем-то со стороны. И когда ранним утром в пятницу в открытую форточку стал валиться хриплый собачий лай – Аф – пауза – Аф – пауза – Аф, – Евсей Наумович решил, что сон сбывается.
   – Что разлаялся?! В натуре… Что там нашел, паразит? – послышался голос Аркаши-муравьеда, соседа из квартиры сверху и хозяина дородного сенбернара. Голос Аркаши звучал смущенно, видно ему было неловко за то, что пес заполошил на весь двор в такую рань. У Аркаши был нос удлиненной формы, напоминающий хоботок муравьеда.
   Каждое утро перед работой он выгуливал огромного растрепанного пса. Но ни разу тот не поднимал бузу – обычно хозяин и пес отправлялись в парк, что начинался сразу же за домом.
   К голосу Аркаши присоединился высокий женский с особой скандальной интонацией. Голос принадлежал толстушке, подметавшей по утрам двор. Проходя мимо, Евсей Наумович обычно с одобрением косился на ее пухлую грудь, выпирающую над кромкой узкой майки. Дворничихе нравилось внимание интеллигентного жильца из двенадцатой квартиры. Такая невинная игра началась в конце мая, когда солнышко наконец расправилось с весной и дворничиха скинула свой тулуп. Теперь же октябрь. Воздух хоть и держал тепло, но не очень уверенно, особенно по утрам.
   Евсей Наумович взглянул на часы. Было без двадцати минут семь. Намереваясь еще поспать часа полтора, он накрыл голову подушкой. Заснул он или нет, только сквозь толщу подушки пробилось настойчивое дребезжанье: кто-то звонил в дверь. Хорошо накануне он заснул в нижнем белье: обычно Евсею Наумовичу нравилось спать нагишом. Откинув одеяло, он поспешил к двери. За дверью маячили дворничиха и какой-то незнакомый мужчина. Евсей Наумович накинул халат и открыл дверь. Представившись милицейским дознавателем, мужчина спросил у Евсея Наумовича, не заметил ли тот чего подозрительного во дворе, может быть, ночью довелось вставать. Так Евсей Наумович узнал, что сенбернар соседа обнаружил бездыханного младенца.
   Поначалу Евсей Наумович насторожился: в тоне дознавателя звучало подозрение, да и дворничиха пялилась вглубь квартиры, точно прикидывала: стоит ли поощрять одобрительные взгляды Евсея Наумовича. Особенно не понравился ему интерес к тому факту, что он, Евсей Наумович, один занимает трехкомнатную квартиру. Евсея Наумовича накрыла волна раздражения – в последнее время с ним часто случались приступы беспричинного гнева. К тому же пышные прелести дворничихи вблизи походили на козье вымя. И этот факт Евсей Наумович расценил как личное оскорбление. Он захлопнул дверь, зло прогремел замком и вернулся в спальню, невольно вспоминая сон с четверга на пятницу.
   Все это произошло вчера. А сегодня предстояла ночь с пятницы на субботу.
   Сновидения в эту ночь не считались вещими. Впрочем, нередко и они сбывались.
   Евсей Наумович, крепкий шестидесятивосьмилетний мужчина, провел ладонью по животу, добрался до жестких волос, коснулся вялого тельца плоти и недовольно задумался. Не то чтобы он давно не испытывал близость женщины на этой деревянной кровати, но ведь не было к тому и желания после случая с хозяйкой рыжего кота. Как же звали котяру? Каким-то непривычным именем. Евсей Наумович напрягся, но так и не вспомнил. Он и хозяйку кота помнил смутно. На мгновение память оживила широкоскулое лицо немолодой женщины. Стремительность, с которой она увлекла Евсея Наумовича на эту самую кровать, испугала котяру – кузовок, в котором его принесли, грохнулся на пол, бесцеремонно вытряхнув кота. И тот возмущенно вскочил на подоконник, не спуская глаз с хозяйки, которая отважно оседлала растерянно хихикающего Евсея Наумовича.
   Технически ей ничего не стоило одолеть Евсея Наумовича – на нем была лишь полосатая бобочка и воздушные турецкие шаровары, купленные на развале second-hand у станции метро. Так что он покорился быстро и не без интереса.
   Что же касалось главного, то здесь произошел конфуз. От неожиданности не каждому удается проявить себя молодцом – это не испуг, а какая-то опаска: мало ли кто вдруг наскочил на тебя? А тут еще эти зеленые немигающие пятаки котяры. Словом, произошел, признаться, не совсем обычный случай. Еще Евсей Наумович не мог сейчас припомнить, как женщина оказалась в его квартире, да еще с котом?! Он не был с ней знаком. И после происшедшего ни разу с ней не встречался.
   Вроде бы ее вовсе не существовало, а образ явился как бы из небытия, материализация духа – если бы не котяра. Казалось, и сейчас котяра поглядывает на Евсея Наумовича зелеными огоньками цифр на электронных часах. Пять минут двенадцатого, а лег он, как обычно, около десяти. Что-то сон задерживается и, главное, как говорится, ни в одном глазу.
   Может быть, встать, почитать или включить телевизор? Евсей Наумович откинул одеяло. И даже опустил левую ногу на пол, стараясь нашарить шлепанцы.
   Но не нашел – пошуровал-пошуровал – и притих. С минуту он лежал в распятой позе, потом вернул ногу на кровать и прикрыл одеялом.
   Евсеем Наумовичем овладело недовольство собой.
   В последнее время подобное случалось нередко. Порой, даже решившись на какое-нибудь действие, он вдруг менял решение, останавливался и поворачивал обратно, не давая себе четкого объяснения причины своего поведения. К примеру, вчера! Ему захотелось повидать своего давнего приятеля Эрика, он позвонил Эрику, предупредил, что нагрянет. И отправился. Но с полдороги почему-то свернул к набережной, в противоположную сторону от дома приятеля. Приплелся к дебаркадеру для прогулочных катеров. Поскользнулся на мыльном от воды дощатом настиле и едва не свалился в реку, сбив при этом какого-то типа с перевязанным горлом, – тот удил рыбу. Тип ухватил рукав куртки Евсея Наумовича и сразу стал требовать на банку пива за спасение.
   Денег при себе у Евсея Наумовича не было, он вышел из дома налегке. Тип с забинтованным горлом не верил, продолжая требовать вознаграждение противным сиплым голосом. Убедившись, что Евсей Наумович не врет, стал выпытывать домашний адрес. И Евсей Наумович, слабак, назвал улицу и номер дома – а вот о номере квартиры умолчал. Правда, потом хотел было вернуться, сказать – как-никак тот сипатый и вправду удержал его от падения в воду, – но так и не вернулся.
   Сон овладел им мягко, как и положено сну. Снились деревья и озеро. Или море. Словом, вода. А он сам, маленький и почему-то со скрипкой. И женщина в воде, в белой задранной рубашке, из-под которой круглился живот с преогромным пупком, похожим на ухо. Тереза, конечно Тереза. Проститутка из далекого-далекого времени. Тогда пацаны складывались кто сколько и отправлялись к Терезе всем двором. А Тереза – хромая и толстая – ковыляла вдоль берега дальнего пляжа. И там, за грудой пляжных лежаков мальчишек ждало сладкое чувство единения с хромоногой проституткой. В порядке очереди. Десятилетний Евсейка перепускал пацанов. Он боялся. Особенно ее пупка. Ему казалось, что пупок его затянет, как воронка. К тому же он толком и не знал, как все это делается. А еще дурацкая скрипка! И уже не скрипка, а задница Терезы, похожая на огромную ватную подушку. И Евсейка пытался ускользнуть от этого чудного зада. Но не мог. Волны накатывались на тощее евсейкино тело и, расступившись, смыкались за спиной.
   «Хренотень какая-то», – подумал Евсей Наумович, просыпаясь.
   – Хренотень и только, – повторил он уже вслух.
   Со сна окружающие предметы обретали все более четкие очертания, вобрав в себя и плоскую тарелку светильника. Тарелка висела посреди потолка спальни лет тридцать, а то и больше. Правда, пошла какими-то трещинками, но ничего, тарелка еще и его переживет. Также и шкаф у стены. Вот шкаф наверняка его переживет, как пережил родителей Евсея Наумовича – Антонину Николаевну и Наума Моисеевича Дубровских, чьи фотографии в одинаковых овальных рамах висели над радиоприемником «Латвия». Друг против друга, но… отвернувшись. Отец смотрел направо, а мать налево… Шкаф привез из Херсона дед Муня, отец отца, портной-брючник, еще в конце двадцатых годов бежавший с семейством от голода на Украине, непонятно только как он умудрился привезти шкаф в то время, Евсей Наумович видел кинохронику тех лет, когда голодающие штурмовали подножки и крыши вагонов. Сохранились также фарфоровые слоники за стеклом «горки»: четыре слоненка – мал мала меньше торопились за слонихой. Когда-то их было больше. Но троих, помнится, взял с собой Андрон, когда с женой Галей уезжал в эмиграцию. Однако когда Евсей Наумович наведался к ним в Америку в начале девяностых, он что-то не приметил тех слоников. Как и многое из того, что сын прихватил тогда на память. Где, к примеру, три тома Чехова? Или четыре тома Ирасека? Ну, Чехов еще куда ни шло, понять можно. А Ирасека так точно прихватили из вредности – Гале приглянулись яркие красные переплеты. Раскурочили собрание сочинений и только… Евсей Наумович тогда хоть и вздыхал недовольно, но помалкивал, чтобы не казаться жмотом. Его и так частенько попрекали в семье за скопидомство.
   Сон сбывался… Правда об этом Евсей Наумович подумал позже, когда окончательно пробудился и приподнялся, опершись на согнутые локти. Когда повторился звонок в дверь, он уже знал, что именно его звук явился причиной пробуждения.
   Евсей Наумович накинул халат, подошел к двери, заглянул в тусклый глазок и поинтересовался: кто его беспокоит?
   – Это Дима, – за дверью стоял сын Аркаши-муравьеда, студент.
   – Чего тебе, Дима? – удивился Евсей Наумович.
   – Да вот, ищут вас тут. По описанию.
   – Не понял! – встревожился Евсей Наумович. – По какому описанию?
   – Да откройте, Евсей Наумович.
   – Отопри, Евсей, – вмешался незнакомый голос. Евсей Наумович не стал уточнять, кто его требует. Диму он уважал, несмотря на его молодость. Не раз он пользовался услугами молодого человека, когда надо было перевести что-либо с английского.
   Запахнув халат, Евсей Наумович приоткрыл дверь не снимая цепочки. Тотчас в проеме оказался замызганный ботинок. Через цепочку можно было разглядеть мужчину в плаще с поднятым мятым воротником и заломом в петлицах.
   – Ага, Евсей, нашелся-таки! – сипло звучащие слова пахнули сыростью.
   Евсей Наумович недавно заметил за собой новую странную особенность – иногда он вдруг в разговоре чувствовал, что слова собеседника обладают запахом. Просто наваждение и только.
   – Нашелся, нашелся, Евсеюшка! – повторил сыростью мужчина. – Не узнал своего спасителя?!.. Да отвори дверь-то. Я не кошка, чтобы меня через щель разглядывать.
   – Вижу – не кошка, – ответил Евсей Наумович.
   – Ну так что?
   – А ты кто?
   – Спаситель твой, – торопливо ответил мужчина. – Афанасий!
   – Говорит, что спас вас, на реке, – торопливо вставил Дима, смутившись. – Зашел во двор, говорит: ищу жильца, а номера квартиры не знаю. Описал вас. Я и решил, что это вы.
   – Ну спас, верно, – признался Евсей Наумович. – Так что вам надо-то?
   – Пиво ты мне задолжал, не помнишь? Отвори дверь, так и будем через щель разговаривать?
   – А сколько я тебе должен? Я пиво не пью, цен не знаю.
   – Смотря какое пиво, – рассудительно вставил Дима. – Жигулевское? Или «Балтику»… Рублей восемь за банку. Или десять.
   – Вот еще, – запротестовал мужчина. – Банку?!
   – А что? – тревожно спросил Евсей Наумович.
   – По крайней мере банок десять. Что, твоя жизнь не стоит десяти банок? Или пятнадцати?
   Евсей Наумович с этим доводом согласился и, полагаясь на крепость дверной цепочки, поплелся за деньгами, думая про незапланированную брешь в своем бюджете. Вернувшись, он застал у дверей лишь мужчину, Дима, видимо, смотался, не стал дожидаться.
   – На, держи, – Евсей Наумович сунул деньги в щель.
   – Сколько там? – спросил мужчина.
   – Сколько есть столько есть, – разозлился Евсей Наумович. – Восемьдесят три рубля. Больше у меня нет.
   – Восемьдесят три? – слезливо переспросил мужчина, посылая в щель очередную порцию сырости.
   – Уберите ботинок, закройте дверь, меня продует, – Евсей Наумович видел грубые черные ногти мужчины. И ему стало еще горше жаль глупо потерянных денег. Мужчина уловил некоторое сомнение в тоне Евсея Наумовича и резко, точно птица, клюнувшая зерно, выхватил деньги, убрал ботинок. Евсей Наумович захлопнул дверь.
   «А все тот сон», – подумалось Евсею Наумовичу. Женщины во сне – знак неприятных неожиданностей. И не просто женщина, а старая проститутка Тереза. Почему она ему приснилась? И так явственно, точно шестиклассник Евсейка вот только что прикасался к ее горячей шершавой коже, а потом убежал, оглушенный первым опытом власти вожделения, что будет диктовать, ломать и направлять всю его последующую жизнь.
   Евсей Наумович поплелся на кухню готовить завтрак. Чайник вскипал лениво, долго, сердито. Пузатый, с широкой плоской крышкой и отбитой эбонитовой ручкой, он походил на деда со стороны отца. Деда звали Самуилом, и близкие звали его Муней. Муня тот – старик злой, склочный, преисполненный важности, чем-то внешне походил на чайник. Сознание превосходства как портного-брючника высшей квалификации вносило в быт семьи нервозность и напряжение. Евсей Наумович помнил, как после очередного скандала – еще в Баку, до переезда в Ленинград – он, проказник-пацаненок, вытащил из шкафа лаковые туфли деда и, пописав в них, вернул на прежнее место. Въедливый запах пронзил затхлый воздух комнаты. Защищая Евсейку, мать пыталась все свалить на мышей. Но неубедительно – мыши не могли залить обе туфли разом и так обильно. Не имея прямых доказательств вины внука, дед заявил, что Евсейка вообще мальчик непослушный и недостоин носить славную фамилию Дубровских. Что задело евсейкину маму, она так и сказала своему тестю: «Скажите спасибо, что он не насрал в ваши туфли». Замечание невестки старик счел весьма грубым, да и что можно было ждать от уроженки деревеньки Марфино Вологодской области, волей случая попавшей в столь достойную семью.
   Евсей Наумович давно бы забыл всю эту историю – прошло столько лет, – если бы не чайник, напомнивший вдруг вздорного деда Муню.
   До эмиграции сына Андрона – а тем более до развода с женой – Евсея Наумовича не заботили завтраки, обеды и ужины. Его невестка Галя, как и бывшая жена Наталья, обожали готовить всякую вкуснятину. И Евсея Наумовича в те времена занимал один вопрос: как бы не набрать лишнего веса, а то беда со штанами – не застегиваются на животе. Однако когда Евсей Наумович остался один в большой трехкомнатной квартире, все изменилось – штаны начали сваливаться, как Евсей Наумович ни старался туже затягивать пояс. Как и почему ворвалась в судьбу Евсея Наумовича эта беда – остаться одному в преклонном возрасте, – он и до сих пор не мог понять. Так клубы тумана зримо проникают в комнату, если ранним рассветным утром распахнуть окно. Казалось, что туман навсегда все поглотил, но вскоре он оседал, и вещи вновь обретали свои очертания. Такое явление Евсей Наумович частенько наблюдал в стародавние времена, снимая с семьей дачу в Новом Афоне, под Сухуми.
   После распада семьи, после отъезда домочадцев в эмиграцию минуло несколько лет, а память продолжала проявлять детали прошлого, словно после осевшего тумана. И особенно остро тогда, когда возникали бытовые проблемы. Конечно, к ним Евсей Наумович уже привык – готовил обеды, ходил на рынок. Два раза в неделю к нему приходила женщина – стирала, делала уборку квартиры, но она стала прибаливать. Так что Евсей Наумович приноровился справляться сам.
   Тем не менее предстоящий завтрак его тяготил. И разглядывал он содержимое холодильника, больше раздумывая о предстоящих дневных заботах. Особых дел у него в субботу не было: нужно оплатить счет за квартиру, телефон. Впрочем, денег не хватит, черт бы побрал Афанасия. Но что-то еще намечалось на субботу?! Казалось, в памяти образовалась пустота, словно из общей кладки выпал кирпич. Евсей Наумович поморщился, как бы стараясь напряжением мышц лица восстановить цельность кладки. Но так и не вспомнил, продолжая разглядывать нутро холодильника. А может, пожарить гренки, пухлые гренки, пропитанные сбитым яйцом, присыпанные сахарной пудрой. И тут в вялые размышления Евсея Наумовича словно впрыгнул тот самый потерянный кирпич – Евсей Наумович вспомнил.
   У выхода из метро Евсей Наумович заметил Рунича. Тот стоял спиной и сторговывал у бабки букет садовых ромашек.
   – Рунич! – окликнул Евсей Наумович.
   – Я! – с готовностью отозвался Рунич не оборачиваясь, словно он только и ждал, чтобы его окликнули.
   Обернувшись, он увидел Евсея Наумовича, тень досады пробежала по его лицу. «Не очень обрадовался, стервец», – подумал Евсей Наумович, вспомнив, что Рунич так и не вернул ему оба тома Монтеня.
   – Пришел проститься с Левкой? – Рунич выудил из кошелька деньги и протянул бабке, искоса поглядывая на Евсея Наумовича. – Вот, понимаешь, и я пришел.
   «Черт дернул его окликнуть, шел бы себе и шел, – с досадой на себя подумал Евсей Наумович. – Решит, что я намекаю ему на Монтеня. А собственно, почему бы и нет?!»
   – Сколько стоят ромашки? – спросил Евсей Наумович.
   – Нету больше, – объявила бабка. – Все продала. Беги за угол.
   – Да, да, – торопливо обрадовался Рунич. – За углом полно цветов.
   – Тут нас гоняют, – пояснила бабка, пряча деньги в карман фартука, – я уж вся извертелась, ментяшей выглядывая.
   – Чего же они вас гоняют, – промямлил Евсей Наумович.
   – Известное дело – взятку хотят, – охотно ответил бабка. – Будто мы ворованное продаем.
   «Малоприятный тип этот Рунич, – вновь подумал Евсей Наумович, – наверняка решил, что я его выслеживаю, нужен он мне очень». Видимо, Рунич догадался, о чем сейчас думал Евсей Наумович, его широкое белое лицо расплылось.
   – Давно не виделись, Дубровский, – проговорил Рунич.
   – Да вот, понимаешь, все суета, – ответил Евсей Наумович. – Ты тоже в морг?
   – Ну. – Рунич пересчитал ромашки и упрятал в газету. – Будешь покупать цветы, нет? Я тебя подожду.
   Когда Евсей Наумович вернулся, Рунич исчез. Евсей Наумович привык к мелким обидам, и привычка выражалась в том, что он стал их быстро забывать, не то, что раньше, когда обида неделями саднила душу. Более того, он стал испытывать даже особое удовольствие от подобных уколов – чувство ожидания реванша, мазохизм и только. И когда у дверей морга, среди немногочисленной группы, вновь увидел Рунича, он сделал вид, что ничего не произошло.
   – Извини, Дубровский, – проговорил Рунич, – увели меня.
   – Ты о чем? – прикинулся Евсей Наумович. – Все о книгах мучаешься совестью.
   – Вот еще, – нахмурился Рунич. – Верну я тебе Монтеня, верну. Кто-то взял их у меня, а кто. Ворюги интеллигентные, считают баловством присвоить чужую книгу.
   – Какую книгу? – поинтересовался рыжеволосый мужчина, что стоял рядом с Руничем.
   Евсей Наумович признал в рыжеволосом сотрудника отдела культуры газеты «Вести», что когда-то отверг его рецензию на спектакль драматической студии, пришлось рецензию пристроить в «Вечерку».
   – Да Монтеня, академического, – ответил Рунич. – Два тома потрепанных.
   – Потрепанных?! – возмутился Евсей Наумович. – Новенькие два тома. Мне в Лавке писателей выделили, по разнарядке.
   – Вспомнил! В Лавке писателей. Когда это было, чтобы по разнарядке, – обрадовался Рунич. – Еще при Софье Власьевне, в середине прошлого века!
   Евсей Наумович вздохнул и криво улыбнулся.
   Бывший трубач духового оркестра при табачной фабрике Лева Моженов лежал в гробу цвета свежей моркови, словно пытаясь разглядеть кончики пальцев вытянутых ног, упрятанных под простыню. Ребята из похоронной обслуги знали свое дело и так намарафетили его круглое лицо, что, казалось, Лева не только разглядывает кончики пальцев, но и радуется этому.
   Честно говоря, Евсей Наумович с трудом признал в покойнике своего стародавнего знакомого Леву Моженова, да помог шрам над правой бровью трубача. Шрам тот знаком Евсею Наумовичу со времен их молодости. Нельзя сказать, что Лева Моженов слыл забиякой, но иногда встревал в разные истории. Так же, как и Евсей Наумович, но чаще и, в отличие от Евсея Наумовича, исключительно по своей воле.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация