А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сезон дождей" (страница 14)

   Евсей Наумович достал из шкафа две простыни, подушку, толстый плед из верблюжьей шерсти. Расстелил все это на тахте, выключил свет и улегся. Надо бы проветрить подушку, ею давно не пользовались, мешал затхлый запах. Поворочавшись, Евсей Наумович натянул простыню на подушку. Кажется, помогло, правда, появилось некоторое неудобство, ну да черт с ним, не каждый день приходится спать на тахте.
   Видно, Лиза после душа сразу уснула – в спальне воцарилась тишина.
   Претензии Лизы к Эрику оставили определенный осадок в его душе. Конечно, она не могла знать о глубокой привязанности Евсея Наумовича к своему другу. Иначе бы не стала все рассказывать. Возможно, Лиза хотела как-то раззадорить Евсея Наумовича, распалить к себе интерес. Не совсем понимая, что Евсей Наумович далеко не молодой человек, клюющий на подобную наживку и что у него могут быть иные оценки женской притягательности. Да, близость молодой, красивой женщины его возбуждает, но вместе с тем не избавляет от иллюзий. Он понимает, чем может быть интересен такой женщине. И особенно после того, как она попала к нему в дом, в эту обстановку. А ведь Лиза такая женщина и есть. Или она другая?! И поэтому поведала о визите Эрика на Садовую улицу, сочтя его желание провести время именно с ней, скажем, не этичным?
   Евсей Наумович поднял голову и посмотрел в сторону спальни. Он почувствовал сильное желание поговорить с Лизой. О чем? Просто поговорить, с тем чтобы в разговоре нащупать те самые неизвестные ему причины, побудившие ее к откровению. Убедиться, что она такая же, как и другие женщины. Во всяком случае, те, что встречались на жизненном пути Евсея Наумовича до сих пор.
   Приоткрытая дверь спальни пропускала блеклый свет ночника. Без малейшего намека на то, что там кого-то ждут и будут ему рады.
   Вскоре Евсей Наумович уснул.
   Он пробудился от приглушенных звуков, что проникали сквозь плотно прикрытую дверь кабинета. Обычные звуки, сопровождающие возню на кухне.
   «Прикрыла дверь, не хотела меня беспокоить», – Евсей Наумович поднялся со своего лежбища и лукаво подмигнул сыну: Андронка улыбчиво взирал на отца с настенной фотографии.
   Лиза, в его домашнем халате, забранном в талии какой-то веревкой, выглядела так же соблазнительно, как и в костюмчике. Даже более соблазнительно. О чем и сообщил ей Евсей Наумович.
   – О, Сейка, доброе утро! – без тени жеманства всплеснула руками Лиза. – Я так чудно спала, точно у мамы в Перми, ей богу.
   – Так ты из Перми? – Евсей Наумович прильнул к Лизе и поцеловал в щеку. – Говорят: «Пермяки – соленые уши».
   – Ты и это знаешь? – Лиза отстранила голову и лукаво посмотрела на Евсея Наумовича.
   Ее глаза сейчас цвели особым сиреневым цветом. Совсем не тем, каким казались ночью – темно-синим.
   – Никак не могу уловить настоящий цвет твоих глаз, – произнес Евсей Наумович – Третий раз я в них смотрю и всегда они разные.
   – Почему третий? – Лиза вскинула брови.
   – Ну, первый раз – это в первый раз. Потом – вчера ночью. А сегодня – третья встреча. Верно?
   – Верно. Приведи себя в порядок и садись за стол. Только сейчас Евсей Наумович обратил внимание на результат хлопот Лизы. Что можно было выжать из чрева его старого холодильника эпохи раннего Брежнева? Даже странно.
   – В твоем холодильнике такой бардак, что, покопавшись, можно кое-что и найти. Да и вчерашние пельмени пригодились. Говоришь, раз в неделю у тебя кто-то прибирает?
   – Да. Заходит одна женщина. Знакомая моей покойной матери. Прибирает. Иногда готовит на неделю. – Евсей Наумович искоса взглянул на себя в зеркало, провел ладонью по подбородку, решая – бриться сейчас или после завтрака? В решение этой проблемы вмешалась Лиза, придвинув к нему тарелку с жареными пельменями, присыпав их сухим укропом.
   – Садись. Остынут.
   Евсей Наумович не устоял – жареные пельмени были его слабостью. И он понимал толк в этом кушанье. Лиза ему угодила – пельмени оказались не сухими, а такими, как надо: прихваченные с боков розовой твердой корочкой и влажным жирком внутри, они сохраняли вкус мяса, аппетитно похрустывая во рту. Одобрительно мыча, Евсей Наумович прикрыл глаза в знак величайшего одобрения. Что послужило толчком для неторопливого разговора о кулинарных пристрастиях. Евсей Наумович вдруг вспомнил давно им забытое слово «анчоусы». Вспомнил о том, как в былые годы он покупал в Елисеевском магазине жестяную коробку тех самых анчоусов на семейный ужин. На что Лиза заметила, что сейчас в магазинах можно купить что угодно, хоть черта в томате, были бы деньги.
   – Кстати, – проговорила Лиза. – Мне сегодня привиделся сон к деньгам.
   – Верно, – кивнул Евсей Наумович. – Как говорится – сон в руку.
   – Ах, Сейка, – захохотала Лиза, склонив голову набок. – Я и не подумала, извини. Ты тут ни при чем. Твоих денег мне не надо. Вот я – дура, честное слово, решила устроить для себя выходной день, поэтому я у тебя в гостях, а не на работе. И не будем об этом, Сейка. А сон я и впрямь видела к деньгам. Будто я провалилась в какую-то яму, полную грязи.
   Евсей Наумович смотрел на Лизу с удовольствием. Не совсем сознавая причину удовольствия: то ли ему нравился открытый детский смех молодой женщины, то ли от прилива хорошего настроения, связанного с намеком Лизы на бескорыстность ее визита в этот дом.
   – Ты так быстро уснула, – встречно засмеялся Евсей Наумович.
   – Если бы! Ты, Сейка, храпел как трактор, – вновь захохотала Лиза. – Пришлось даже прикрыть плотно дверь.
   – Ах вот что! А я решил, что ты боялась меня потревожить своей возней на кухне, – продолжал смеяться Евсей Наумович. – Неужели я так громко храплю?
   – Как трактор. Быр-тыр, быр-тыр… Что-то бормотал, чьи-то имена вспоминал.
   – Сны меня часто преследуют. Иной раз даже в метро или в автобусе. Прикрою глаза, задремлю, и непременно возникают видения.
   – Интересно, – всерьез заметила Лиза. – А что ты видел сегодня? Что так стонал?
   – Не помню. А вчера видел во сне президента. Словно мы стоим с ним и едим рыбу. Сырую. И птицы летают черные. А мы им рыбу кидаем. Четко так помню.
   – Ну вот еще, – шутливо произнесла Лиза, – ты, что, его знал по жизни?
   – Не лично, но видел много раз. Я лет десять назад, в начале девяностых, был весьма заметной в городе персоной.
   Евсей Наумович не рисовался. Он действительно в те уже далекие времена слыл фигурой заметной. Его статьи публиковались не только в городских газетах и журналах, но и в центральных – в «Огоньке», «Московских новостях», – одно появление в которых гарантировало известность. То было время великой разрухи, криминального беспредел, становления дикого частного бизнеса. Время пустых прилавков, время именных, выданных по месту жительства продуктовых справок, владельцы которых отоваривались ограниченным набором продуктов в прикрепленных магазинах – у Евсея Наумовича до сих пор где-то валялся этот бумажный лоскут с фотокарточкой. Время «ваучеров» – долговых обязательств государства перед своими гражданами. С обещанием каждому справедливую долю государственного пирога. Смелая задумка справедливого распределения на деле обернулось величайшим в истории мошенничеством. Превратив в одночасье подавляющую часть населения огромной страны в нищих и бомжей. Типичный пейзаж тех лет – дворовые мусорные баки с копошащимися в них людьми. Однажды Евсей Наумович узнал среди этих унылых фигур знакомого старого инженера с женой, милой, всегда улыбчивой женщиной. В ту ночь Евсей Наумович долго не мог уснуть. И в то же время – в мраморном зале Астробанка, что на Невском проспекте, или в Юсуповском дворце на Мойке, или в белоколонном зале Филармонии, а то и в самом Эрмитаже или в отреставрированном Павловском дворце – проводились неслыханные по роскоши «Петербургские сезоны». И «новые русские» в изысканных вечерних туалетах внимали выступлениям знаменитых отечественных и зарубежных артистов. А после представлений непременно выходили к столам, роскошь которых поражала воображение. Метровые осетры и севрюги, ощеряясь плавниками, возлежали на царских блюдах, россыпи черной и красной икры, мудреные мясные деликатесы, свежие фрукты-овощи, выпечка – торты, пирожные и всякие кренделя с конфетами. А вина – боже праведный, какие на столах высились бутылки с вином, коньяками, виски. А царица русского застолья – водка? Какая там стояла водка в фигурных бутылках от новых российских водочных королей. Лакеи в дирижерских фраках ловили каждый жест гостей, липнувших к бесконечным столам, чтобы в лучшем виде и мгновенно удовлетворить любое желание. Одним из зачинателей этих празднеств был председатель Совета директоров Астробанка – молодой, приметный толстяк, необыкновенно одаренный финансист, закончивший Сорбонну, прошедший стажировку в Японии. Типичный представитель новой элиты – деловой, напористый и динамичный. Он и умер на заседании Совета банка прямо за своим председательским столом. Похоронная процессия растянулась на полкилометра, а то и больше. Тогда Евсей Наумович и увидел воочию – сколько в Петербурге проросло деловых, зубастых людей! Евсей Наумович получал приглашения на многие «Петербургские сезоны». Одно такое веселье он особенно запомнил по тому, как лишился своей меховой шапки зимой, в Павловском дворце. В начале праздника по плацу на замерзших низкорослых лошадках гарцевали ряженные – то ли гусары, то ли уланы. Лениво маршировали сонные солдаты в расшитых мундирах. По приказу они, что есть мочи, орали ура, бахали из пушек холостыми зарядами в глубь зимнего Павловского парка. Словом, всячески козыряли перед глазеющей толпой гостей, стоящей на пленере перед дворцом в ожидании конца утомительной и дурной мистификации, с тем чтобы перейти к главному – застолью. Там, во дворце, Евсей Наумович и обнаружил отсутствие шапки – видно, кому-то приглянулась из «новых». Новые-то они новые, но привычки – старые. В те дни непременным участником всех праздников и застолий являлся мэр города. Обычно он запаздывал к началу действа, и все с холуйской покорностью его дожидались. Как правило, мэр являлся не один, а в сопровождении каких-то князей, графьев, а то и вообще – наследников царской фамилии из тех, кто проживал за рубежом еще с семнадцатого года. Как ему при его занятости в то непростое время удавалось их разыскивать и доставлять в Петербург, оставалось загадкой для Евсея Наумовича, возможно, это осуществлялось благодаря примерной работе заместителя мэра по внешним заботам. Так они и шли по своим бывшим владениям – посланцы России, которую мы потеряли, – рядом с моложавым, высоким и обаятельным мэром. В сопровождении множества помощников мэра. Среди которых – а Евсей Наумович обладал зорким глазом журналиста – был тихий, малоприметный, не особенно пьющий и рано покидающий веселье помощник мэра по этим самым «внешним заботам». Он и стал теперь президентом страны. Такие вот кульбиты.
   – Вот-вот, – проговорила Лиза, выслушав Евсея Наумовича. – Имеешь полное право есть во сне рыбу на пару с президентом.
   – Сырую, – уточнил Евсей Наумович. – И скармливать черным птицам.
   – Сырую рыбу – это плохо. К болезни. А черные птицы – дурные вести. Надо что-то предпринять.
   – Знаю, – серьезно ответил Евсей Наумович. – Помогает вода из-под крана, с приговором. Или надо огнем свечи осенить воздух у кровати. Впрочем, сегодня – вторник. А вещие сны – с четверга на пятницу.
   Лиза пожала плечами и проговорила:
   – Пойдешь бриться, побрызгай водой. Для страховки. Евсей Наумович улыбнулся над тем, как она серьезно все это сказала. Протянул руку, взял чайник, чтобы подбавить кипятку в остывшую чашку. Пузатый, замызганный чайник оказался холодным и пустым. Лиза поднялась с места, шагнула к подоконнику, где портьера прятала электрический чайник с палехской росписью. Поднесла его к чашке Евсея Наумовича и плеснула в нее кипяток.
   – А тот чайник выброси, – сказала Лиза. – Он кажется старше тебя.
   Евсей Наумович хлопнул ладонью по колену.
   – Вы что, сговорились?! – весело выкрикнул он. – Эрик тоже меня тем чайником попрекнул.
   Лиза хмыкнула и принялась раскладывать бутерброды. С сыром придвинула Евсею Наумовичу, с колбасой – себе. Вопросительно взглянула на Евсея Наумовича – может быть, он предпочтет с колбасой? Нет? Ну и ладно. Лиза надкусила бутерброд и принялась жевать. Ее сомкнутые пухлые губы сжимались и расслаблялись, будто жили сейчас отдельной своей жизнью. Точно океанские моллюски. Евсей Наумович видел такие в рыбных рядах Чайна-тауна – китайского района Нью-Йорка. Нет, пожалуй, он не станет рассказывать Эрику о Лизе. Ни к чему.
   И Лиза догадалась, о чем сейчас подумал Евсей Наумович. Ее брови сошлись на переносице.
   – Ты что-то хочешь сказать? – обронил Евсей Наумович.
   – Я о тебе, Сейка, знаю больше, чем ты думаешь, – через паузу проговорила Лиза. – И о семье твоей. И о прочем.
   – Вот как? – Евсей Наумович придержал у рта бутерброд. – Каким образом?
   – Твой друг… рассказал Жанке.
   – Интересно. Что он мог такого рассказать обо мне? – обескураженно проговорил Евсей Наумович.
   – Что ты – неудачник и тюфяк. И на Садовую он ввалился в основном из-за тебя, у которого с женщинами ничего не получается. Вероятно, по тому как ты импотент.
   – Что?! – опешил Евсей Наумович.
   – Импотент, – повторила Лиза. – И тебя надо приободрить, иначе ты можешь свихнуться.
   – Интересно, – Евсей Наумович положил на стол свой бутерброд. – Что еще?
   – Ну, вроде все тебя оставили. Из-за твоего несносного характера. Даже сын.
   – Так и сказал?
   – Вроде так. Жанка – дура, но врать не станет.
   – С чего это они вдруг стали меня обсуждать? Делать им было больше нечего?
   – Может и так, – кивнула Лиза. – Видно, у него с Жанкой ничего не получалось, он и отфутболил это на тебя, своего старого друга. Мол – все его мысли сейчас о тебе. И на Жанку фантазии не хватает.
   – Чушь какая-то, – махнул рукой Евсей Наумович.
   – Не говори, Сейка. Это материя тонкая. Когда у мужика не получается, он и не такое придумает, чтобы остаться орлом в глазах женщины. Наши девочки разного наслышались.
   – Чепуха, чепуха, – растерянно бормотал Евсей Наумович. – Он другой человек, Лиза. Сильный, волевой, умный. Чтобы разнюниться перед какой-то Жанной, извини меня. Она просто дура не так его поняла. Бывает, что мужчина что-то и сболтнет, многое зависит от интонации, понимаешь.
   Евсей Наумович казался сейчас человеком, стоящим перед пропастью, в которую выронил что-то ценное и не решается туда опуститься, поискать.
   – От интонации зависит, – повторил он глухо. – Интонация может быть доброй, ироничной, злой, какой угодно. Интонация многое решает.
   – Мне кажется, Сейка, – прервала Лиза, – предательство как раз и прикрывается доброй интонацией.
   Не хотелось Евсею Наумовичу продолжать этот разговор, ой как не хотелось! Казалось, недосказанное может изменить его жизнь – и он этого боялся. Так много в его судьбе менялось и не в лучшую сторону, что с новыми потерями ему не сладить.
   Лиза сидела по ту сторону кухонного столика. Ее лицо, поутру не тронутое косметикой, выглядело совсем юным и незнакомым. Чего-то в нем не хватало для полного узнавания.
   – Послушай, Лиза, а где твой амулет? – с натужной веселостью спросил Евсей Наумович.
   – Заколка? – Лиза вскинула голову и провела ладонью по светлым прямым волосам, ближе к виску.
   – Забыла?
   – Нет. Дома оставила. Я же не на Садовую вчера собралась. Чего мне опасаться?
   – Вот как. Тот амулет у тебя.
   – От дурного сглаза, Сейка. К тебе это не относится. Вот я и оставила.
   Евсей Наумович пригладил тонкими пальцами ворот своей рубашки. Чувствовалось, что хочет задать еще один вопрос.
   – Говори, Сейка, говори, – подбодрила Лиза.
   – Сколько тебе лет, Лиза? – обронил Евсей Наумович. – Извини, говорят, у женщин об этом не спрашивают.
   – Тридцать два года. Скоро будет тридцать три. Через два месяца, я – весенняя.
   – Мне казалось – тебе гораздо меньше.
   – Разочаровался?
   – Наоборот. Приблизился. Хотя при таком раскладе не очень заметно.
   – А мне так больше нравится, папаша, – засмеялась Лиза, как вчера в метро. – Знаешь, что я хочу, Сейка? Хочу пригласить тебя в театр. На балет. Пойдешь? Не сдрейфишь? Там наверняка встретятся твои знакомые. А тут – я!
   – Ну и что?! – воскликнул Евсей Наумович и осекся: Лиза описала ситуацию не вполне для него комфортную.
   Приглашает его к особому испытанию – испытанию молвой.
   – Ну и что? – продолжал держать марку Евсей Наумович. – Пойду. И с удовольствием. Я сам тебя приглашаю, у меня знакомство в Маринке. Правда, давнее, с тех пор многое изменилось.
   – Конечно, – улыбалась Лиза. – После вчерашней встречи у лифта с твоим соседом тебе уже ничего не страшно.
   – Именно, – буркнул Евсей Наумович. – Черт бы его взял с его собакой! – Евсей Наумович вложил в свое пожелание особый, известный лишь ему смысл.
   И словно в резонанс с тайным смыслом его пожеланию бедолаге Аркадию, невольно втянувшему Евсея Наумовича в историю с убиенным младенцем, – раздался звонок в дверь.
   – Кто бы это мог быть? – недоуменно произнес Евсей Наумович. – И так рано.
   – Как – рано, Сейка? – подхватила Лиза. – Двенадцатый час дня. Когда мы с тобой легли вчера?
   Звонок повторился. Злее и настойчивей. Словно имел на то законное право. И этим пользовался.
   – Иду, иду, – подчинился Евсей Наумович. – Кто еще там? – он заглянул в глазок.
   На площадке стоял мужчина. Шапка со спущенными ушками прятала его лицо.
   – Афанасий?! Ты, что ли? – с досадой произнес Евсей Наумович, приняв мужчину за своего назойливого спасителя. – Чего надо-то?
   – Дубровский? – вопросил незнакомый голос. – Примите повестку.
   Дурное предчувствие комом набухло где-то в глубине живота Евсея Наумовича.
   – Какую повестку?
   – Отоприте, узнаете.
   Евсей Наумович открыл дверь. В проем ввалился липкий морозный воздух.
   – И распишитесь, – мужчина в шапке держал озябшими пальцами серый листок, ручку и ведомостичку для росписи получателя.
   Евсей Наумович, не глядя, механически, поставил подпись-закорючку и принял серый листок.
   – Вы ведь Евсей Наумович? – запоздало уточнил посыльный и в ответ на кивок Евсея Наумовича добавил: – Ну и морозец сегодня сорвался. А вчера чуть ли не весна стояла. – И, не дожидаясь лифта, поспешил вниз по лестнице.
   Евсей Наумович захлопнул дверь и направился в кабинет за очками.
   «Сон в руку, – бормотал он, разыскивая на столе очки. – Черные птицы, черные птицы. Не верь после этого».
   Повестка предписывала Евсею Наумовичу Дубровскому явиться в Городскую прокуратуру по адресу: Почтамтская, 2/9, в комнату № 17 к следователю по особо важным делам – Мурженко Н.Ф. В случае неявки. И так далее.
2
   Машинист поезда метрополитена весело нарушал должностную инструкцию.
   – Паровоз идет только до станции «Чернышевская»! – объявлял он на всех встречных станциях от Технологического института.
   Лица припозднившихся пассажиров светлели, они улыбались, не без лукавства поглядывая друг на друга.
   – Паровоз?! – проговорила тощая гражданка с сумкой на коленях. – Я и забыла, как он выглядит, паровоз-то.
   – Пьяный, наверно, – поддержал гражданку пожилой пассажир, что сидел рядом с Евсеем с газетой в руках. – Время позднее, вот он и вольничает без начальства.
   – Двери закрываются! – не унимался машинист. – Люди, я люблю вас – будьте бдительны! Не забывайте свои вещи в вагоне поезда.
   Вновь ветерком по вагону прошел смешливый ропот.
   – Не боись! – отозвалась тощая гражданка. – Все мы бдительны!
   – Да, все мы бдительны, – буркнул пожилой пассажир и добавил неожиданно: – Диссиденты.
   Евсей скосил взгляд на раскрытые крылья газеты соседа-пассажира. Черный заголовок статьи колебался от вагонного сквознячка. «Позор клеветникам Синявскому и Даниэлю!»
   Евсей уже давно просиживал до глубокой ночи у старенькой «Латвии», лавируя тумблером в писке и вое радиоглушилок. Так что Евсей был в курсе событий, да не он один. В обеденный перерыв каждый сотрудник отдела добавлял какое-нибудь словцо, а то и фразу из судебного процесса, выуженную из сообщений зарубежных радиостанций. Но вклад Евсея оказывался наиболее весомым – в районе Парка Победы, где он жил, слышимость оказывалась наилучшей. Физик Эрик объяснял это особой лакуной, в которой частота полезных радиосигналов давила частоту глушилок. Поэтому информацию Евсея в архиве ждали с повышенным любопытством. Московский писатель Синявский под псевдонимом Абрама Терца опубликовал за рубежом какую-то свою рукопись. Вместе с другим писателем, Даниэлем, взявшим псевдоним – Николай Аржак. Власти сочли эту публикацию злостной клеветой на советскую страну. И прокурор требовал впаять предателям-диссидентам соответственно семь и пять лет отсидки. Взбаламутив тем самым всю мировую демократическую общественность.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация