А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "В прорыв идут штрафные батальоны" (страница 9)

   За ним, так же молча, не попрощавшись с братвой, потянулись Володя Дробот, Тля, Паленый, Жора Коряга и не примеченный Каширой Кисет.
   Выждав, когда за стеной стихнут удаляющиеся шаги отступников, Рубаяха громко и грязно выматерился.
   – Слышь, Кашира, а я думал, чего ты их, полуцветов, позвал? Они, гады, давно посученные. Надо ксиву о них тиснуть или как?
   – Потом, – отмахнулся Кашира. – О другом думать надо. Как бы Соболь не раскололся. Он, гад, много знает. Захомутают, и когти оторвать не успеем. А тут вышку шить будут.
   – Вышка, Кашира, она для нас по-любому маячит, – вступил в разговор Монах. – Ты Тихаря не знал, а я с ним в Дальлаге чалился. Правильный был вор. Тертый. Его прямо передо мной шлепнули. За то, что из батальона оторвался. Хвоста за ним не волочилось, а вышку дали. Тогда заградки мало стояло, а теперь кругом заградка. Вон Лях, что со Стосом пришел, ботал, им по дороге везде посты попадались. И Соболю колоться резону нет. Первая вышка его. Он кругом заплеванный.
   Кашира рассудил, что Монах правильные понты кидает, но все равно не грех поостеречься: береженого бог бережет, небереженого – конвой стережет.
   Залетный тоже за Монаха слово сказал:
   – Пускай, гад, расколется. Нам надо твердо держаться, что мы к Стосу на разговор шли, а он первый шманать начал. Сюксяя ухлопал и по нас палить стал. А мы что – мы оборонялись. Кому вроде ни за понюх табаку подыхать охота. И опять, как установить – ты, Соболь или Канай их уложил. А за это и трибуна больше червонца не даст. За того лейтенантика, если докопаются, Митяю, конечно, труба. А за этих, гнилых… не больше червонца светит.
   Кашира нервно на часы взглянул, решил толковицу заканчивать. Сунулся к Рубаяхе.
   – Ты водяру прихватил?
   – Есть флакон. Ты туда ходить не велел – я у тебя из заначки взял. – И пустил фляжку по кругу.
   – Хорош, босяки, закругляемся, – просипел Кашира, последним прикладываясь к фляжке. – А ты останься, – придержал он Рубаяху. – Разговор есть.
   Внешность у Рубаяхи, по метрикам Вадима Сафроненко, самая простецкая, непримечательная: сивый, бесцветный. Пройдешь мимо – долго вспоминать будешь. И наколок никаких ни на груди, ни на руках нет. В нем урку трудно признать. Так, простоватый, недалекий деревенский малый, если к тому же прикинется.
   Первой ходкой в колонию отметился еще двенадцатилетним пацаном. А дальше перерывы между отсидками не превышали полугода. Сам хвастался: «Я из лагеря на волю, как в командировку, выскакиваю. Паспорта ни разу не получал. Так со справкой об освобождении и бегаю, пока снова не заарканят. Статья моя, сто шестьдесят вторая, наследственная. Пахан тоже вором был, всю жизнь по ней чалился».
   Потомственный вор, вор по происхождению, – настоящий вор, белая кость и правящая верхушка преступного мира. Именно происхождение, а не уркаганские заслуги определяют положение вора в блатном сообществе. Сословный вор, с пеленок взращенный на традициях уголовного мира, с ранних лет прошедший школу краж и тюрем, – это голубая кровь, кастовая знать, кому по определению полагается быть на высоте, в признании и праве блюсти и устанавливать законы и правила воровской жизни. Родившийся вором никогда этому своему предназначению не изменит.
   Кашира доверял Рубаяхе больше, чем кому-либо из своего окружения.
   – Соболю хавала надо подбросить. Ты табаку, сала, сахару возьми из того, что у полицаев отмели, а хлеб я дам. У меня буханка припасена. И ксиву я черкану. Сообщу, кто свидетелем у него будет. Кто вроде стоял рядом с ним. Видели, что из землянки ночью не выходил.
   Говорил одно, а в голове складывал другое. Расколется Соболь, заложит. Убрать надо. На такой случай Кашира стрихнин имел. В лагере с медчастью дружбу водил. Теперь пришел момент по назначению использовать. Сожрет Соболь наживку и откинется навек Мертвый – самый лучший молчун.
   Но не суждено было хитроумной затее Каширы воплотиться в результат. Передачку организовали быстро. С мешком Залетного отрядили. Митяй его издали страховал. Часовой у особого отдела, узнав, с чем Залетный пожаловал, передачку отклонил. Посочувствовал ложно:
   – Опоздал, браток. В корпус дружка твоего отправили. Там его лучше нашего попитают. Эти сам теперь кушай.
   Кашира, выслушав ни с чем вернувшихся гонцов, пайку хлеба заботливо в тряпочку завернул, переложил в свой вещмешок. Про себя подумал, метя в подельников: «Пригодится. Еще кому-нибудь из вас пасть заткнуть».
* * *
   Возвратясь из штаба, Павел затребовал к себе командиров взводов. Туманова выставил часовым у входа, приказав без доклада никого не впускать. Богданова отправил в подразделения, распорядившись помимо взводных доставить штрафников Титовца, Закурдяева, Шкаленко и Огарева. Действовал, находясь под впечатлением разговора с комбатом, окончание которого прошло в нелицеприятной атмосфере.
   Поразмышляв вслух о странностях поведения мародерствующих бандитов, Балтус переключил внимание на Колычева.
   – А вы, Колычев, разобрались, что у вас в роте происходит? Каким образом остаются незамеченными ночные вылазки бандитов? Кто виноват?
   – В случае с Веселовым, товарищ майор, вина комвзвода Сахно. С его ведома тот в самоволках гулял. Ночью при нем еще и «шмайсер» был. Из пирамиды прихватил.
   – Та-ак, значит, еще и оружием командир взвода обеспечивал! – Балтус напрягся. – Командира взвода арестовать, от должности отстранить! Кандидатура на замену есть?
   – Предварительно, товарищ майор. Из новеньких.
   – Кто такой?
   – Бывший командир батальона майор Титовец.
   – По какой статье осужден?
   – Пятьдесят восьмая, товарищ майор.
   Балтус приподнял брови:
   – Предварительно – по этой причине?
   – Не только, товарищ майор. Решение приму после личной встречи. Не успел пока.
   – Успевайте! – резко бросил комбат. – Если решение будет принято, доложите начальнику штаба, подготовите приказ. Я подпишу. Временно исполняющим обязанности. Ты тоже будешь отмечен приказом!..
   Балтус не уточнил каким, но грозное «ты» его и не требовало.
   – У вас все?
   – Так точно, товарищ майор.
   – Выполняйте!
   Командиры взводов прибыли одновременно. Видимо, прежде собирались и поджидали друг друга в условленном месте. По всему чувствовалось, обсуждали между собой ночное ЧП, готовились к разбору полетов. Павел не стал томить их долгим ожиданием. Едва разместились, объявил без предисловий:
   – Командир взвода Сахно. Вы – арестованы. Сдать оружие!
   Сахно вяло подчинился, молча выложил на стол пистолет. В душе, похоже, был готов к подобному исходу.
   – Доигрался, Сахно? Второй трибунал тебе светит. И моли бога, чтобы грабежи и убийство одного офицера в окрестных селах оказались не наших головорезов рук делом. Такие сведения на столе у комбата лежат. Если выяснится, что наши орудовали, не сносить тебе головы, а мне погон командирских.
   Павел вызвал Тимчука. Обращаясь к Маштакову, сказал:
   – Иван, бери моего ординарца, и доставьте арестованного в штаб. Лично к комбату.
   Грохотов с Ведищевым проводили арестованного с конвоем понурыми понимающими взглядами.
   – Приказ комбата: с сегодняшнего дня выставлять у каждой взводной землянки ночные посты с задачей предотвращения самовольных отлучек. Объявить всему личному составу, что самовольное оставление расположения роты хоть на час в ночное время будет расцениваться как дезертирство с отдачей виновного под суд трибунала. Незаконное хранение оружия считать подготовкой к террористическому акту против командования батальона. Обо всех нарушениях дисциплины за сутки утром докладывать мне. Персональную ответственность за исполнение настоящего приказа несете вы – командиры взводов. Так же, как и за строгое соблюдение расписания учебных занятий. Готовьтесь к стрельбам из противотанковых ружей. Зачеты принимать будет лично комбат. Сегодня перед ужином – строевая подготовка в составе роты. Проведет Маштаков. Разбор текущих вопросов произведем во время теоретических занятий. У меня все. Вопросы есть?
   Вопросов не последовало.
   Едва закрылась за взводными дверь, как на пороге возник с докладом Богданов.
   – Ваше приказание выполнено – привел всех четверых, – и обиженно: – Ротный, скажи ты этому сопляку, чтоб не выпендривался. Чё он нас на улице маринует. Я говорю: «В тамбуре подождем». А он не пускает, кочевряжится, гад такой. Сменится с поста, я ему точно уши пообобью. Ты же не мог такой приказ отдать, чтобы нас не пускать.
   – Ладно, разберемся с Тумановым позже, – отмахнулся Павел. – Зови по одному. Первым – Титовца.
   Титовец интересовал его больше других. Павел нарочно усадил его около окна и поразился: худой, изможденный и морщинистый – форменный дед. А ведь ему, судя по документам, и сорока лет нет. Для верности уточнил:
   – Титовец Петр Ильич. Год рождения?
   – Тысяча девятьсот пятый, гражданин командир роты. Осужден по статье пятьдесят восемь, сроком на восемь лет. Отбыл шесть с половиной.
   – Ваше воинское звание?
   – Посадили майором. Разжалован в рядовые.
   – Награды имели?
   – Да. Орден Красного Знамени. За бои с белокитайцами в двадцать девятом году.
   – Вы сказали, что осуждены по пятьдесят восьмой статье и срок не отбыли?
   – Так точно, гражданин командир роты.
   – А как же вас с такой статьей освободили досрочно?
   – Я и сам не знаю, гражданин старшина. Не брали раньше. А тут вызвали в ЦРГ и объявили, что направляют на фронт, в штрафной батальон.
   – Может, приказ вышел, что с пятьдесят восьмой статьей тоже стало можно на фронт брать?
   – Нет, не думаю. Нас из Воркуталага на фронт около четырехсот человек отправляли. Кроме себя, с пятьдесят восьмой статьей никого не знаю.
   – Значит, повезло вам, Титовец. Видно, хлопотал за вас кто-то очень влиятельный.
   – Некому, гражданин командир роты. Все, кто за меня мог поручиться, рядом со мной уголек рубали или в землю ушли. Жена и та в Караганде, тоже в лагере. Как член семьи изменника родины. А о брате вообще ничего не известно. Арестовали раньше меня, еще в июле тридцать шестого. И ни слуху ни духу.
   Павел не стал уточнять, в чем конкретно обвинялся Титовец, спросил о службе в армии.
   – Вы с какого года в армии?
   – С двадцать седьмого, гражданин старшина.
   – Где служили?
   – На Дальнем Востоке. Все десять лет.
   – Последняя должность?
   – Зэк, заключенный, – с невеселой усмешкой ответил Титовец.
   – Я вас об армии спрашиваю, Титовец, – сохраняя невозмутимость, продолжал спрашивать Павел.
   – А кому теперь нужно, кем я был?
   – Мне, как командиру роты.
   – Ну вы же видели личное дело, там все записано – где родился, где крестился.
   – И даже то, чего не делал и в мыслях никогда не держал, – выкатил пробный шар Павел.
   Титовец удивленно приподнял брови.
   – Командовал отдельным батальоном связи. Обеспечивал проводной связью штаб армии.
   – У маршала Блюхера? – заинтересовался Павел.
   – Не маршала, а изменника Родины и агента иностранной разведки, – блеклым голосом возразил Титовец, так что непонятно было, говорит он искренне или маскирует таким образом обиду за легендарного командарма.
   – Если командование батальона доверит вам взвод, оправдаете доверие?
   – Какой взвод? Кто мне его доверит? Я же вам говорю, что осужден за антиправительственную деятельность. Понимаете?
   – У меня командир первого взвода идет под трибунал. Нужна замена. Вы подходите.
   – Простите. Вы кто по званию?
   – Капитан. Пехота.
   – Не стоит, капитан. Пособничество врагу народа может для вас плохо кончиться. Зачем вам осложнять свою жизнь.
   – И все-таки. Я докладывал о вас командиру батальона. Временно исполняющим обязанности – пойдете?
   – Ну, если вопрос ставится таким образом – буду рад.
   – Хорошо. Ровно через час встречаемся в первом взводе. Я вас представлю и введу в курс дела. Дел у нас невпроворот.
   Вполне искренней и правдоподобной показалась Павлу и исповедь Закурдяева. Рассказал, что в сентябре сорок первого армия попала в окружение под Киевом. Приказ прорываться к своим. Мелкими группами. А ни гранат, ни патронов уже не осталось. С оружием и безоружные. Поначалу повезло. Километров на сорок от Днепра отошли, не встречая фашистов. Утром наведались в село с намерением подкрепиться чем можно. А немцы – вот они. Целая колонна автомашин с солдатами в село втянулась. Кинулись по хлевам кур ловить, яйца собирать. Там и троих красноармейцев с командиром прихватили. Вначале был лагерь под Дарницей, затем, месяца через три, уже зимой, в Днепропетровске оказался. Невероятная скученность, голод, холод валили людей валом. Штабеля из трупов стояли переметенные снегом.
   – В определении по делу написано, что вы освобождены из лагеря самими фашистами. Не понимаю. Не слышал, чтобы немцы советских военнопленных из лагерей по доброй воле освобождали. Тем более командиров.
   – Освобождали, только не всех. Однажды в лагерь какая-то комиссия прибыла, стали освобождать лиц украинской национальности. Я по-украински хорошо говорю. У меня дед с бабкой по материнской линии – переселенцы с Черниговщины. Документы у мертвого солдата взял. Да они тогда не особенно проверяли. Пленных девать некуда было. Работать устроился шофером при госпитале. Раненых фрицев с вокзала перевозил. Кормили сносно, курево вволю. За это и срок получил.
   Легкость, с которой Закурдяев говорил о своей работе на немцев, точно речь шла о переходе с одного места работы на другое, а вовсе не о позорном деянии, граничащем с изменой Родине, Колычеву не понравилась. Павел попытался представить себя на месте Закурдяева, в роли прислужника фашистов, и не смог. Любое сотрудничанье с врагом для него лично – иудин грех. Невозможно ни при каких условиях.
   – А воевать как думаешь?
   – Как все.
   – Как все – это не для штрафного батальона. У нас, к сожалению, по-всякому случается.
   – Во всяком случае, в плен не сдамся. Лучше смерть на месте, чем медленная подыхаловка.
   Закурдяева Павел, хоть и не без внутреннего сопротивления, посчитал возможным числить в резерве на замещение должностей командиров отделений. А вот Шкаленко – гниль. Мало того, что патологический трус, но еще и назойливо лебезящая, крайне неприятная личность. Суетливый, добровольно унижающийся лакей, с восторженной благодарностью опережающий любой посыл, исходящий от повелевающей руки. Всегда готов вываляться в пыли и вылизать то место, на которое укажет хозяин-барин. Колычев еще только руку в карман за сигаретами запустил, а он уж с коробком спичек наготове застыл.
   – Не получал я повесток, гражданин командир роты. Понимаете, какая несправедливость… Ждал, ждал, а их все нет. Дай, думаю, хоть дровишек семье на зиму заготовлю. Поехал к куму в село, да там и приболел. В больницу не взяли – мест нет. Кум меня на покосы вывез. Там бабка одна была, травками лечила. Только не помогли травки-то. Хуже мне стало. А тут заградчики прочес делали, нашли меня, как вроде от мобилизации уклоняющегося. А я им и сегодня благодарен. Хоть в больницу попал…
   – Ну и что в больнице?
   – А что в больнице? – Шкаленко пригорюнился. – Хороших врачей всех по госпиталям разобрали, одна бестолочь осталась. Так и не смогли правильный диагноз поставить…
   – Похоже, правильный диагноз вам трибунал поставил. Правильно я вас понимаю, Шкаленко? – с нескрываемой издевкой вопросил Павел. – Штрафной санаторий для полного излечения вам прописал, да?!
   – Зачем вы так, гражданин ротный, – обиделся Шкаленко. – Я правду вам говорю. Мне и в трибунале сказали, что по состоянию здоровья, может, должность писаря при штабе найдется, как я лейтенант запаса, грамотный, или санитаром, раненых в госпиталь сопровождать. Не поможете? – он выжидательно прищурился.
   «Молодец! На ходу подошвы режет!» – восхитился про себя Павел, настраиваясь на волну уничижительной, обструкционной приподнятости.
   – Опоздали, Шкаленко. Свято место пусто не бывает. А о лейтенантском звании забыть надо, с вашей болезнью оно несовместимо.
   – А вы меня к себе возьмите, – намеренно не замечая иронии, оживился Шкаленко. – Поставьте постоянным дежурным в землянке. Мало ли какие разговорчики между собой штрафники ведут. И вас ругают, и угрозы бывают. И на советскую власть клевету пускают, а вы все знать будете. Вот, к примеру, сегодня утром взводный втихаря у блатняков самогонкой опохмелялся, а Ракитин, ну тот, что его поил, на вас ругался. Ротный, говорил, сам вчера зэком был, а сегодня нас под расстрел сдает. Сволочью обзывался и грозился вас на перо поставить. А взводный тоже хорош гусь, хоть бы слово поперек возразил. Я все видел, от меня не утаишься…
   – Опять опоздали, Шкаленко, штат стукачей в роте тоже заполнен, – посочувствовал неудачнику Павел, одновременно отмечая про себя: находка для «Смерша». – И, пожалуй, на этом с вами закончим. Можете быть свободны. Позовите ко мне Огарева.
   – Напрасно вы, гражданин ротный, напрасно, – поднимаясь с места, посокрушался Шкаленко, с видимым сожалением поглядывая на Колычева. – Я могу пригодиться, очень даже…
   Огарев оказался парнем ершистым и норовистым, к доверительности не расположенным.
   – Все мое при мне. Больше никого не касается, – четко определил он свой настрой, уклоняясь поначалу от предложенного Павлом разговора по душам. – Все точки над «i» в личном деле расставлены.
   – С личным делом знаком. Хотелось бы знать, как на самом деле было.
   – По совести было. Врезал, и не жалею.
   – Совесть ошибиться не могла?
   – Моя – нет.
   – Почему же она у тебя у пьяного проснулась, а у трезвого спала?
   – Не в пьянке дело, ротный… Не надо.
   – Кто был старший по званию?
   – Да друг мой – Мишка Сомов. Мы с ним вместе в училище учились, в один полк назначение получили. В одной роте взводами командовали. Я ему – Витька, он мне – Мишка. Ротного ранило – он роту принял. Старшего лейтенанта присвоили. Нас на переформировку вывели. А тут ему орден пришел. Звездочка. За бои на Чире. Вечером меня Сомов к себе позвал. Один я из взводных в строю остался. Обмыли орден. Тут Мишка про санинструкторшу вспомнил, накануне в роту прислали. Послал ординарца. Та бегом прибежала, дура, – молоденькая, лет восемнадцать-девятнадцать. Думала, ЧП какое случилось… – Огарев поерзал на стуле, морщась от неприятных воспоминаний. – Ну и случилось… Мишка ее за стол усадил, водки налил. Пей, говорит, медицина, за своего командира. Та глоток отпила и задохнулась. А Мишка напирает: «Пей! Ты все приказы командира исполнять должна». Мы уже хорошие были. А ему вообще пить нельзя. Дурак дураком становится. Я его уговаривать стал, а его уже понесло. Я, говорит, ее спать у себя оставлю и водку пить научу. А ты не суйся!.. Девка в рев и в дверь. А Мишка, пьяный-пьяный, успел за гимнастерку ее ухватить, на пол со всего маху швырнул. Я его сзади обхватил и тоже на койку бросил. А он пистолет из кобуры выхватил, глаза бешеные. Я же знаю, если «ТТ» свой вытащит – значит, стрелять обязательно будет. Ну и врезал ему, не дожидаясь, как следует. Хотел по скуле – вышиб зубы. Вот так, ротный, я в тот вечер из-за незнакомки и друга потерял, и под трибунал загремел.
   – Печально.
   – А мне все равно. Меня на три месяца в штрафной сослали. Что там передок, что здесь. Перебьюсь.
   – Примешь отделение в третьем взводе. Там кулаки тоже пригодиться могут.
   – Есть принять отделение в третьем взводе.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация