А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "В прорыв идут штрафные батальоны" (страница 3)

   «Вот дурак так дурак! Идиот!» – в сердцах корил себя Павел. И неприятный осадок, сохранявшийся от размолвки с Махтуровым, подпитанный промахом с обедом, еще долго преследовал его и не давал покоя.
* * *
   Сразу после обеда послал Тимчука за взводными, приказав вызвать из второго взвода штрафника Маштакова. Готовясь к встрече с подчиненными, перебрал в памяти все, что ему было о них известно.
   Самая примечательная и неоднозначная фигура – это, несомненно, командир первого взвода Яков Сахно. Бывший хозяйственный старшина, служивший до осуждения трибуналом на продовольственном складе батальона авиаобслуживания, по слухам – большой любитель «клубнички» и скабрезных анекдотов. Единственный из взводных, кто не имел в прошлом ни офицерского звания, ни боевого опыта. Факт сам по себе примечательный. В штрафной батальон угодил за темные делишки, на которые подвигло его пагубное неуемное пристрастие к женскому полу.
   На тыловой аэродром где-то под Куйбышевом ни бомбы, ни снаряды не падали, должностные обязанности тоже особо не обременяли. Зато в заначке у оборотистого и любвеобильного старшины в результате ловкости рук и пытливости ума постоянно оседал и наплавлялся некий продуктовый, колбасно-масляный наварец, не говоря уже о спиртовом.
   И зачастил Яша пропащими ночами в окрестное село, по домам солдатских молодаек и вдовушек, ублажая товарок щедростью души и подношений. А вослед скоромью греховной, разгульной масленицы не замедлил грянуть и Великий пост, определенный ему трибуналом сроком на восемь лет с отправкой в штрафной батальон.
   Не потерялся Сахно и в штрафном батальоне. Даже в первом для себя бою, когда редко кому из новичков, не нюхавших пороха, удается сохранить выдержку и способность к рассудительным, применительным к обстановке действиям, Сахно, надо отдать ему должное, выделился именно этими качествами, был наравне с бывалыми обстрелянными бойцами, прошедшими укрепляющий курс окопной противостраховой иммунизации.
   Павел не был настолько близок с Сахно, чтобы судить о нем с достоверностью. Напрямую они почти не общались, так, урывками, на бегу. Встречаясь у командира роты на совместных докладах и планерках, держались ровно, приязненно, как равный с равным по должности, но и только. Не то чтобы сторонились друг друга, но и других, более тесных отношений, сверх обусловленных должностным положением, не искали. А если случалось иногда возвращаться от ротного вдвоем, отделывались пустяковым словесным обменом, где и слова, и содержание затрагиваемых тем имели лишь ту потребность и значимость, что создавали видимость интереса при его подлинном отсутствии.
   Павел затруднялся сказать, чем определялся выбор Ульянцева, предпочевшего тылового старшину нескольким кадровым офицерам, имевшимся в его распоряжении, но не мог отделаться от интуитивной, подсознательной предубежденности, настраивавшей его против сближения с Сахно. Беззастенчивая, грубая мужская нечистоплотность и непорядочность – качества, которые, как уродливая патология, всегда вызывали у Павла гадливое, отвратное чувство, исключали их обладателей из числа близкого окружения Колычева.
   Вообще Сахно представлялся его воображению фигурой не явной и не простой, не подвластной беглому прочтению. Он относился к типичным представителям той немногочисленной, но представительной прослойки штрафников, своеобразной ее элиты, которая существовала внутри штрафной диаспоры и была примечательна тем, что, как и Шведов, не казнилась своей виной, не комплексовала и не делала из случившегося трагедии вселенского масштаба.
   Трибунал и отправка в штрафной батальон, хоть и обрекали на бесчестье и незавидную судьбу подконвойного солдата-смертника, все же не стали для них ни позорным столбом, ни лобным местом, как для многих других собратьев по несчастью, кто попал в заключение по злому умыслу или роковой случайности и ни при каких условиях не помышлял для себя ни подобных обстоятельств, ни подобной участи. По крайней мере каких-либо заметных признаков, которые бы указывали на душевное нездоровье, в Сахно не наблюдались.
   Напротив, все в нем, начиная с ладно скроенной, молодцеватой фигуры, сохраняющей, несмотря на бэушное облачение, щеголеватую осанистость, и кончая манерой держаться и говорить, уснащая речь грубыми циничными присказками и откровениями по части плотских бабских утех и слабостей, – все в нем говорило за то, что пребывает Сахно в относительном здравии и согласии с внутренним миром.
   Добавлял подозрительности и неприязни его «ординарец»-уголовник Веселов по кличке Сюксяй. С одной стороны, профессиональный вор-карманник, а значит, не последний человек в воровской иерархии, но с другой – рецидивная братия Сюксяя почему-то должным почтением не жаловала и за своего как бы не принимала. То ли воровских заслуг карманнику не хватало, то ли черту какую, по их понятиям запретную, переступил, но стороны враждовали, и Сюксяй держался от хевры на расстоянии. Павел знал, случались разборки, в которых Сюксяя умывали кровью. Но даже битый, отвергаемый своими уголовник вызывал у него ничуть не меньшую антипатию, чем все остальные.
   Командир третьего взвода бывший лейтенант Егор Грохотов – кадровый, как и Колычев, офицер. Крупный, рослый, по-мужичьи тяжелый и медлительный таежник, черный, носатый, с лохматыми, клочьями нависающими на глаза бровями и насупленным исподлобным, нелюдимым взглядом.
   Избегающий общения, староверческих, отшельнических кровей, кому в довершение природная суровость и рано подступавшая житейская пожухлость придают годов и заматерелости, он и внешне, в свои неполные тридцать лет, выглядел ровесником скорее Балтуса, чем Колычева.
   Осужден по приказу 227 как трус, проявивший нестойкость в бою и не выполнивший поставленную командованием боевую задачу.
   Во время отступления на дальних подступах к Сталинграду сдал немцам невзорванным порученный его охране железнодорожный мост.
   Обвинение в трусости и предательстве не признавал. Он, рассказывал, два часа держался с семнадцатью бойцами против роты фашистов и мост бы взорвал, но немцы накрыли позиции обороняющихся таким плотным минометным огнем, что бикфордов шнур оказался перебитым в нескольких местах и сделать что-либо он уже не смог.
   Так или не совсем так развивались события на самом деле, но в штрафном батальоне Грохотов труса не праздновал. В критический момент, когда немецкие танки уже утюжили окопы штрафников, собрал вокруг себя остатки взвода, организовал круговую оборону. Израсходовав патроны, отбивались одними гранатами, но спину врагам не показали. В командование взводом вступил там же, на передовой, на исходе боевых действий.
   Командир четвертого взвода – лейтенант-кавалерист Семен Ведищев. Верткий, бахвалистый терский казачок, принявший взвод уже по выходе батальона на переформировку. Между собой штрафники зовут его Чеченцем, реже – бывшим в четвертой степени. Почему Чеченцем – в общем-то понятно. Ну а бывшим в четвертой степени он сам себя нарек, представившись при знакомстве: «Бывший студент, бывший кавалерист, бывший командир взвода конной разведки и бывший муж собственной жены Семен Ведищев, образца 1917 года. Честь имею!»
   Что касается жены, следует верить на слово. А все остальное соответствует данным из личного дела. Осужден по редко встречающейся статье «воинское мародерство». Конвоируя в штаб бригады двоих взятых в плен высоких офицерских чинов, произвел самоличную частичную конфискацию личных вещей фашистов. Поснимал с обоих наручные часы, фотоаппараты и наградные железные кресты. На допросе чины не преминули выразить протест. И не вернулся больше в свой конный разведвзвод лихой казак Семен Ведищев.
   И, наконец, новоиспеченный назначенец Иван Маштаков. На фронте с 1941 года. Был сержантом. В боях под Москвой получил осколочное ранение. Окончил курсы младших лейтенантов. В должности командира стрелкового взвода воевал на Дону. Там его дивизия попала в окружение. Вышел к своим с другой частью. И попал под действие приказа 227…
* * *
   Тимчук терзался сомнениями.
   Объявив о новых назначениях, Колычев не сделал никаких распоряжений в адрес ординарца. Тимчук ломал голову: как понимать? Оставляет его новый ротный или замену подыскивает, но пока не нашел. К чему готовиться?
   Нового ротного Тимчук знал и не опасался. Будучи взводным, Колычев не обходил его вниманием. Сопровождая Павла по вызову к Ульянцеву, Тимчук, пользуясь добрым расположением, бывало, делился с ним доверительными соображениями. Это вселяло некоторую обнадеженность. Но все же.
   Вернувшись с задания, Тимчук, как бы не замечая присутствия Колычева, который, лежа на койке, мысленно готовился к разговору с взводными, занялся уборкой и приборкой помещения. Поскоблил и ополоснул котелки. Вооружившись щеткой и кружкой с водой, тщательней и старательней, чем обычно, выметал пол, предварительно сбрызгивая его набранной в рот водой, как это делают домовитые хозяйки в крестьянских избах, избегая поднимать пыль.
   «Еще бы и ножом поскоблил!» – отвлекаясь краем глаза на действия ординарца, усмехнулся Павел, вспоминая, как его бабка, опустившись на колени, сначала скоблила смоченное место кухонным ножом, а затем смахивала веником соскоблины в совочек. Но Павел заблуждался, приняв необычное усердие Тимчука за показное рвение. В действительности повышенное тщание, с которым налегал на пол ординарец, имело другой подтекст.
   Тимчук томился, затягивал время, сторожа внимание Колычева. Павел подмечал искоса бросаемые в его сторону заинтересованные взгляды ординарца.
   Наконец, сочтя момент подходящим, Тимчук решился:
   – Гражданин командир роты. Разрешите обратиться!
   – Обращайтесь.
   – Ну а мне-то что делать? Во взвод возвращаться или при вас оставаться?
   «Вот оно что!» – пронялся догадкой Павел, с сочувствием глядя на застывшего в напряженной позе ординарца.
   Понять беспокойство Тимчука несложно. Должность ординарца командира роты – одна из самых завидных и выгодных в батальоне. Ординарцы, за редким исключением, в атаки не ходят, во время наступательных боев остаются в командирских блиндажах на охране имущества и документов. Привилегия, которая позволяет не испытывать судьбу лишний раз пулей, уйти из батальона по истечении срока отбытия.
   Да и относительно вольная, не в общем строю, жизнь, возможность харчиться из командирского довольствия для штрафников тоже не последнее дело.
   Колычев не припоминал, чтобы Ульянцев выражал недовольство своим ординарцем, и о замене Тимчука не помышлял.
   – Тебя как зовут по имени, Тимчук? – веселея от сознания допущенной оплошности, мелкой, нечаянной, но доставившей ординарцу душевные страдания, спросил Павел.
   – Адам я, – заволновался Тимчук, догадавшись по тону вопроса, какое принято ротным решение. – И спасибочки вам большое, гражданин командир роты. Я все для вас сделаю, не пожалеете…
   «А вот это уже ни к чему!» – досадливо поморщился Павел, заслышав в голосе ординарца заискивающие, угодливые нотки.
   – Ты вот что, Адам. Сооруди-ка мне старшинские погоны, да поживей, пока взводные не пришли.
   – Это мы мигом, гражданин ротный! – метнулся к выходу Тимчук. И уже от порога: – А почему старшинские?
   – Делай что сказано! И без лишних вопросов…
   Павел как раз расправлял на себе гимнастерку с прикрепленными к ней старшинскими погонами, когда на пороге появился первым из взводных – Сахно. Тимчук при его появлении незаметно растворился за спиной.
   Сахно сдержанно поздоровался. Колычеву при этом показалось, к собственному неудовольствию, что, обменявшись приветствиями, оба испытали одинаковое уязвляющее чувство, сродни ревнивой зависти: Сахно, когда выказал деланое безразличие, лишь скользнув пустым взглядом по старшинским знакам различия, и Павел, задетый сделанным не в пользу себя сравнением с форсистым, обновленным обмундированием взводного.
   Почти первозданная, новенькая офицерская гимнастерка, голенища наваксенных пушечным маслом хромовых сапог спущены особым напуском – гармошкой, до середины голеней.
   «И когда только успевает, где и чем набраться!» – раздражаясь, подумал Павел, страдая еще и оттого, что Сахно наверняка знал, какое удовольствие доставит ротному своим внешним видом, и сейчас, не сомневаясь в произведенном эффекте, с ухмылочным торжеством наблюдал за его душевными коликами.
   Сам Колычев притязательностью в одежде не отличался и комплексов по этому поводу за собой не замечал. Приноровленный к жизни укладом детского дома и военного училища, привык обходиться малым. Чем наделяли, тем и пользоваться, то и хорошо. Получил солдатские кирзачи с заштопанной заношенной гимнастеркой – значит, другого нет или не положено. И в других выход за рамки положенного не одобрял. Но и уступать, проигрывать Сахно, быть чем-то хуже не хотелось.
   «Не иначе как с ворьем снюхался!» – ворохнулось в душе нехорошее предчувствие, но уже входили в комнату Грохотов с Маштаковым, и Колычев поспешил им навстречу. А там и Ведищев по приступкам спускался.
   Выждав, пока взводные рассядутся: Сахно с Ведищевым за столиком, Маштаков с Грохотовым на койке, Павел призвал всех к вниманию, обратился к Маштакову:
   – Маштаков! Примешь второй взвод. Вопросы есть?
   – Есть принять второй взвод, – буднично, не поднимаясь с койки, отозвался Маштаков. Он услышал то, что и ожидал услышать.
   – С сегодняшнего дня конец вольнице во взводах. Дисциплина и еще раз дисциплина. Никаких скидок и поблажек. Уголовники сменили тактику. Днем тише воды ниже травы, а по ночам кто-то по окрестностям шастает, мародерствует. Откуда во взводах шмотье разное по рукам ходит?
   – Что значит откуда? Всем известно – с убитых поснимали. Ну и что? Оборванцами, что ли, лучше ходить? – принял вызов Сахно, правильно расценив, в чей огород камешек пущен.
   – Как это называется, Сахно, знаешь? Или, может, Ведищева попросить, чтобы он тебе популярней объяснил? Повторяю для особо непонятливых: приказ комбата – железная дисциплина. Начинать с себя. Каков командир, таковы и солдаты. Со дня на день ожидается прибытие пополнения. И это будут в основном трусы и пораженцы, кто побросал оружие в сорок первом и осел на оккупированных территориях, стал пособником фашистов. Из лагерей разрешено брать политических и всякую антисоветскую контру, кто осужден по пятьдесят восьмой статье сроком до десяти лет. А также матерых уголовников из числа бандитов и убийц. Наша с вами задача в короткие сроки создать из этого суррогата боеспособное подразделение, готовое выполнить любой приказ командования..
   И дальше Павел, невольно подражая Балтусу и его же словами, изложил основные положения из разговора с комбатом.
   – В чем ты, ротный, прав, так это в том, что людей надо знать. Но разложить всех по полочкам, как ты хочешь, не получится. Да и не надо. Всех можно поделить на две части: тех, кто и без наших понуканий грудью на пулеметы пойдет, и тех, на кого никакие воспитательные меры не подействуют. Мертвому припарки. Все равно за наши спины и по щелям будут прятаться, – возразил Сахно.
   – В семье не без урода, – признал Павел. – Но от нас и требуется сделать так, чтобы первых было двести человек, а вторых – не больше десятка на взвод. И грош нам цена, если мы этого не добьемся!
   – Те, что вышли из боев, – надежные. Их воспитывать не надо. А с теми, что придут с пополнением, разберемся, – самоуверенно пообещал Сахно.
   – Не скажи, – усомнился Павел, как раз недооценки и опасавшийся. – Трудно будет разбираться, если придут не во взвод, а на воровскую малину. Посмотрите на урок. Раньше им слово скажи, и видишь, как рука в открытую к ножу тянется. Скопом, угрозами норовили брать. А сейчас что? Тихой сапой, Сахно, подкупом больше действуют. И все в ход идет: и кусок хлеба, и закурка табака, и обещание защиты, и сказки о вольной и красивой воровской жизни. В каждом взводе у них свои люди есть. Гадят исподтишка, сбивают людей с толку. Шестерки из дураков им как воздух нужны. И особо прискорбно, если в дураках у них взводные ходят.
   – Ты на что намекаешь, ротный? – вскинулся оскорбленный Сахно.
   – Я не намекаю, а говорю открыто. И предупреждаю, смотри, Сахно. Не дай бог им на крючок попасть. А ты, похоже, уже повелся на их приманку.
   – Ты, ротный, меня в урки не записывай. Я под их дудочку не плясал и плясать не собираюсь. Зря на меня бочку катишь.
   – Хорошо бы, если так, но верится с трудом, – разговор давно уже превратился в диалог между ними двоими, и Павел обратился непосредственно к Ведищеву и Грохотову.
   Еще с полчаса намечали и обсуждали планы теоретических и практических занятий. Комбат принял решение раздать по подразделениям трофейные «шмайсеры», обязал командиров рот провести обучение личного состава навыкам их владения. Автоматического оружия во взводах не густо, а в бою оно погоду делает. Предстояло организовать и провести стрельбы, одновременно форсировать работы по обустройству жилья для пополнения.
   Уже прощаясь, Павел напомнил:
   – Завтра, не позднее четырнадцати ноль-ноль, представить мне списки личного состава взводов с подробным указанием воинских званий, партийной принадлежности, по какой статье осуждены. Против каждой фамилии – краткая характеристика участия в боевых действиях.
   Взводные ушли.
   Несколько минут Павел отдыхал, удовлетворенный положенным началом. Кажется, сказал и сделал все, как намечал. Можно позволить себе короткую передышку.
   – Адам! – громко позвал он в дверь.
   Тимчук, похоже, был настороже. Появился тотчас, будто стоял в ожидании под дверью.
   – Как по-твоему, Адам, хороший командир был Ульянцев? – захотелось узнать, как ординарец о командирах думает.
   – Хороший человек был, чувствительный. Зря не обижал. Не то что комбат…
   – А семья у тебя есть? Жена, дети?
   – Да как вам теперь сказать – и жинка была, и пацаненок. Четыре годка должно вскорости исполниться, в аккурат на седьмое ноября. А теперь не знаю, есть семья или ее нету. Под немцем они остались. Может, все жданки прождали, может, сгинули. Кто знает…
   – А из каких мест будешь?
   – Минский я, с-под Столбцов.
   – Откуда?! – изумился Павел.
   – С-под Столбцов. А что? Доводилось в наших местах бывать? – заронясь теплом непонятной надежды, Тимчук загорелся глазами.
   – Век не забуду. В сорок первом чудом оттуда живым вырвался.
   …Это было жуткое зрелище. Где-то под Столбцами, на переходе из одного лесного массива в другой, остатки тринадцатого мехкорпуса, в составе которого отходил от границы и старший лейтенант Колычев, настиг батальон легких немецких танков. Немцы не стреляли.
   Изгаляясь, танкисты гонялись за мечущимися в панике по всему полю красноармейцами, вооруженными лишь винтовками и пистолетами, и давили их, объятых смертным ужасом, гусеницами. Нависнув броней над сшибленным, распростертым бойцом, танк, крутанувшись, как букашку подошвой сапога, плющил и растирал оземь тела и, выцелив следующего, устремлялся вдогон новой жертве.
   Павлу повезло. Сообразив, что танк в воду не полезет, он рванулся в сторону клочка Камышевой заросли. С ходу влетел в какую-то заболоченную прогалину, забрался по шею в тину.
   Около трехсот раздавленных, изувеченных тел осталось лежать на том кровавом поле под Столбцами.
Чтение онлайн



1 2 [3] 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация