А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "В прорыв идут штрафные батальоны" (страница 2)

   Взятое штрафниками стародавнее курское село, где обескровленный батальон был оставлен для переформировки и отдыха, представляло собой крупный опорный пункт второй линии обороны противника. В селе размещался немецкий гарнизон со штабом моторизованного пехотного полка, стояли службы боевого и технического обеспечения. Оно было напичкано огневыми точками, изрыто окопами и ходами сообщения, укрытиями для машин и запасов довольствия складского типа хранения.
   Готовясь к долговременной обороне, немцы врастали в землю основательно. Большинство крестьянских изб и дворовых построек было разобрано по бревнышку и тесинке, пущено на обустройство оборонительных сооружений. А выброшенные под открытое небо хозяева разоренных жилищ, повязав в узлы нехитрые пожитки, разбрелись в поисках временного прибежища по окрестным селам и лесам.
   Основная линия окопов вытянулась опояской вдоль северной и восточной окраин, обращенных к фронту. От нее в обе стороны, к передовой и в тыл, к ближайшим подворьям, где сооружены были солдатские блиндажи и землянки, разбегались многочисленными рукавами глубокие разветвленные ходы сообщений. Теперь там, на развороченных нашей артиллерией позициях, обживались ротные порядки штрафников. Приводили в порядок порушенное хозяйство, готовили жилье для ожидаемого пополнения.
   В самом селе, кроме исщербленного, обкрошенного монолита кирпичной церкви с обрушенной кровлей, не осталось ни одной живой и сохранной постройки. По всему обозримому пространству виднелись сгоревшие остовы грузовиков и бронетранспортеров, искореженные пушки, россыпи разнокалиберных ящиков из-под снарядов и патронов, металлические бочки из-под горючего и масел, пробитые осколками каски, распотрошенные солдатские ранцы, кучи консервных банок и винных бутылок, обрывки газет и журналов, галетные обертки. Не было только трупов. Их штрафники собрали и захоронили за селом, в дальнем отростковом ходе сообщения.
   Вторая рота занимала участок на правом фланге, между первой и третьей ротами. Туда, на восточную окраину, и держал путь Колычев.
   Наплюснув небрежно пилотку низко на лоб, к самой переносице, как бы придав тем самым бессвязному, хаотичному теснению мыслей недостающую строгость и упорядоченность, он, расслабленный и размягченный редким мигом теплого душевного фриволья, шел неспешным, прогуливающимся шагом по пыльной, прогретой полуденным солнцем центральной улице села и, чувствуя на спине и обнажившемся, коротко стриженном затылке жаркие пятна солнечных припеков, отстраненно размышлял, восстанавливая и переосмысливая заново отдельные эпизоды из разговора с Балтусом.
   Для штрафного батальона случай, конечно, небывалый. Чтобы штрафника с неснятой судимостью, да еще из тех, кому в этом самом снятии отказано буквально накануне, – да в командиры роты?! Балтус, конечно, оригинал великий, но не до такой же степени, чтобы пренебрегать опасностью и подставлять свою голову под удар. Причем сознательно. Не во исполнение, а вопреки полученному от высокого начальства предостережению о недопустимости… В полном осознании, что его вызывающие действия не останутся без внимания «смершевцев», и те донесут о них куда следует.
   Ради чего, собственно? Неужто ради того только, чтобы отстоять справедливость в отношении него, Колычева? Да кто он такой для комбата, чтобы рисковать из-за него судьбой и карьерой? Одна тысячная песчинка безликой серошинельной массы смертников, кого он ни знать, ни помнить не обязан и для кого справедливость – уголовная статья.
   Тут было над чем поломать голову.
   А сам Колычев? Он-то куда? С клейменым рылом, да в калашный ряд. Пристало ли?
   Нет, что касается командования ротой – оно его не пугает. С этой стороны – без вопросов. Покомандовал в свое время вдосталь. И, если разобраться, опять же во имя справедливости, окажись Колычев на месте Ульянцева или того же Суркевича, он знал это наверное, хоть никогда ни перед кем этого не выказывал, командовать у него получилось бы способнее. Получая иной раз от Ульянцева невразумительные, спорные указания, Павел всякий раз принимал их без обсуждения, но действовал на свой страх и риск по своему усмотрению, сообразуясь с собственными представлениями и опытом. И не в пример успешнее. Да и прав Балтус, психологию и повадки штрафников Павел знает лучше. А это немало.
   Как отнесутся к его выдвижению ротные, сочтут ли за ровню? Пожалуй, вряд ли. Разве что Корниенко с Упитом. А такие лагерные держиморды, как Доценко с Сачковым, – точно нет. И думать нечего – не примут.
   В конце концов, чему быть, того не миновать. Обидно, конечно, но что поделаешь. Нет ему благоволения свыше. Планида, видно, его такая, незадавшаяся. Хотя, если вникнуть, грех ему роптать и жалобиться на судьбу. Еще вчера отверженный, низвергнутый, как мифологический персонаж, швырком от почти покоренной вершины обратно, кувырком вниз, на самое дно штрафного окопа, сегодня он – нате вам! – командир роты и, по сути, штрафник лишь формально.
   Ничуть не горше и не прискорбней его участь, чем та, что досталась на долю Шведова, Курбатова и еще трехсот с лишним штрафных душ, кому выпала полная, безусловная, но вечностная, посмертная амнистия.
   Распорядись судьба иначе – как знать, запросто могла она и Колычева не старшинским крестом на погонах, а упокойным, над братским захоронением около церкви, увенчать. Но он цел, невредим и даже не задет. Лишь слегка помят моральным падением с кручи. И, как ни суди, как ни ряди, с какой стороны ни подойди, а выходит, что он скорее предмет для сторонней зависти, чем для сожаления и сочувствий.
   Размышляя в одиночестве о природе своей, как он считал, фатальной невезучести, Павел затруднялся ответить: что же это за субстанция такая – судьба? Кому или чему обязан человек, что жизнь его складывается так, а не иначе?
   Почему при прочих равных достоинствах судьба явно и избирательно благоволит к одним, задаривает их сверх всякой меры своей благосклонностью и столь же непреклонно и неуступчиво преследует других? Первые ходят неизменно в фаворе, в везунчиках, их линия жизни подобна траектории взлетающего самолета, уходящего с набором высоты далеко вверх, к высотам личного и общественного благоденствия. Вторые, как Колычев, ни умом, ни порядочностью не обделенные, с той же неумолимой последовательностью обрекаются на тяжкие испытания и неудачи, их линия земного бытия – как нескончаемая изматывающая полоса препятствий на учебном автодроме, сплошь колдобины и выбоины, беспрерывная череда тщет и обманутых ожиданий.
   Каким-то странным, непостижимым образом они умудряются раз за разом попадать в нелепые, обидные, но вовсе не обязательные истории, бывают обойдены, терпят крушения и спотыкаются в обстоятельствах, при которых, казалось бы, и споткнуться-то не обо что. Мало того что предан самым дорогим человеком, так еще за то и наказан. А Михайлов? По приговору трибунала, применившего отсрочку наказания, Михайлов, не лишенный даже офицерского звания, отправлялся в действующую армию. На последнем свидании Павел передал ему свою меховую офицерскую куртку с просьбой продать и закупить на выручку курева. Но ни Михайлова, ни курева не дождался.
   Кто решает: быть человеку успешным и достаточным или, наоборот, незадавшимся, несостоявшимся хроником? Как вообще понимать распространенные в быту многочисленные народные поверья типа «родился в рубашке», «на роду написано» и т. д. Может быть, так и понимать – в прямом смысле, буквально? И тогда нет никакого кузнеца с молотом, стечения неблагоприятных обстоятельств, досадных случайностей, а есть вполне закономерная, изначально кем-то свыше положенная родовая предопределенность, рок? И это только кажется, что виной крушениям и обманутым ожиданиям является собственная несообразность и неспособность, цепь трагических случайностей и чуждых обстоятельств. А на самом деле все случайности и не случайности вовсе, а предпосланные свыше закономерности, и мы заблуждаемся, что живем и действуем по законам и принципам собственного приготовления, выстраиваем жизнь по собственным канонам и что, делая тот или иной выбор, принимая то или иное решение, мы делаем и принимаем их самостоятельно, независимо от чьей-то воли. В действительности живем и действуем, делаем те выборы и предпочтения, которые предопределены, предначертаны нам где-то в небесных скрижалях, ниспосланы свыше.
   Противясь мистическому сознанию, не желая в этом признаваться самому себе, Павел все же втайне верил, жила в нем страстная слепая убежденность – должно воздаться! Нет – не от бога, но свыше.
   Должна же она быть – высшая Справедливость?!
* * *
   Ульянцева застал на месте. Ротный с ординарцем размещался в уцелевшем двухместном офицерском блиндаже, доставшемся ему от предшественника, тоже, по-видимому, командира роты. Внутри помещение походило на горницу сельского дома – сухое, светлое, обихоженное. Стены обиты тесом, ровный дощатый пол. По правую сторону от входа – раскладная походная офицерская койка, застеленная плащ-палаткой, по левую – тумбочка умывальника с приставленной сбоку волосяной щеткой на длинной ручке, – веник и швабра. У передней стены, против оконного проема – раскладной походный столик, два стула. На подоконничке – стандартный набор бритвенных принадлежностей, флакон одеколона, расческа.
   Проследив за его оценивающим взглядом, Ульянцев криво усмехнулся:
   – Умеют господа фрицы даже на передовой с комфортом устраиваться. Столовые приборы, чашечки, ложечки, кофейнички… Ну да, ничего, погоним мы теперь их без остановок, не до удобств станет. Ты проходи, садись. Докладывай, с чем прибыл.
   Павел молча выложил на столик выписку из приказа, показал взглядом – читай!
   Ульянцев заинтересованно приблизился к столу, пробежал глазами по машинописным строчкам.
   – Вот это да! – возбуждаясь, проговорил он. – Ну, удружил, взводный, так удружил. Спасибо. Я этого приказа, как манны небесной, жду, хотел уже третий рапорт подавать. Должник теперь твой…
   – Я-то при чем? Комбата благодари, он тебе вольную подписал.
   – Нет, правда, не могу я здесь больше оставаться. Сил нет. Обрыдло все до чертиков. Балтусу что? Он до войны в лагерях служил. Нравится ему с уголовным отребьем возиться – ну и на здоровье! А меня увольте. На всю жизнь, сколько ее осталось, впечатлений хватит. – Ульянцев трясущимися руками охлопал по карманам, ища и не находя папиросы. Край пачки «Беломора» выглядывал из-под подушки в изголовье койки. – Мерзкие поганые рожи! Куда угодно согласен – хоть в пекло, хоть к черту на рога, но только чтобы среди нормальных людей жить. – Он наконец обнаружил папиросы, нервно закурил. – А ты-то как согласился? Сдалась тебе эта лагерная помойка. Думаешь, выпустит тебя из своих когтей Балтус?.. Черта с два! И не мечтай. Не тот человек, за кого себя выдает.
   Павел почувствовал разочарование. Ему и в голову не приходило, что можно было – и следовало – отказаться, такой вариант даже как предположение не рассматривался. Да и не понимает разве Ульянцев, что слова его и по Колычеву рикошетом бьют.
   «Не знаешь ты комбата», – с обидой за Балтуса подумал Павел, но вслух сказал другое:
   – Извини, но ты неправ, лейтенант. Горячку несешь. Далеко не все в роте подонки и отбросы общества, как ты говоришь. Немало и таких, кто по нелепой случайности или дурости нашей извечной сам себя под статью подвел. И судимость у них – беда, а не вина. Да, проштрафились, наказаны. Но облика человеческого не потеряли и людьми быть не перестали. И воюют не хуже, чем в строевых частях, и дружбу фронтовую понимают. Я с ними в одной землянке живу, из одного котелка хлебаю. И что бы ты ни говорил – мне лучше знать!..
   Ульянцев доводы Колычева то ли из упрямства, то ли из других каких соображений не принял, но пыл умерил, поуспокоился.
   – Ладно, раз пошла коса на камень – останемся при своих интересах. Из двоих спорящих каждый думает, что он умней другого. Ни к чему теперь. Тимчук! – громко позвал он ординарца. – Где там у нас «НЗ»? Тащи сюда, нового ротного обмыть требуется.
   Из тамбура появился расторопный ординарец Ульянцева – невысокий сухощавый боец лет тридцати пяти с вещмешком и двумя алюминиевыми солдатскими кружками в руках. Ловко орудуя штыком, вспорол банку мясных консервов, порезал хлеб и увенчал с преувеличенной торжественностью стол бутылкой трофейного коньяка.
   – А где же новый ротный, гражданин лейтенант?
   – Так вот же он – перед тобой!
   Тимчук, видимо, всерьез замечание Ульянцева о новом ротном не воспринимал: шуткует ротный под настроение. Водился за ним такой грешок, и ординарец в свою очередь легко соглашался на понятную обоим игру, подставлялся ротному. Но вроде как и не шутит ротный, да и Колычев никак не дает понять, чему верить: спокоен. Смутившись, Тимчук неловко потоптался у стола, машинально обтер штык о штанину.
   Ульянцев коротко хохотнул, показал ординарцу рукой на выход. Плеснул по кружкам коньяк, потянулся к Колычеву.
   – Давай, ротный, за общую удачу выпьем. Чтоб и тебе в скором времени вслед за мной на своих двоих отсюда выбраться, и мне на новом месте прижилось. Иль в батальоне останешься?
   – Война планы покажет.
   – С тебя станется, – посочувствовал своей догадке Ульянцев. – А зря. Подставит тебя Балтус…
   Павел не ответил. Поколебался, не соглашаясь, но тост поддержал.
   Выпили по второму заходу. Ульянцев заторопился.
   – Ну, в общем, все. Закругляться надо. Сам понимаешь, аттестаты, командировочное предписание, сухой паек в дорогу получить надо, то да се – на все время требуется. – Ульянцев озабоченно огляделся вокруг, прицениваясь, не забыл ли чего. Вдруг спохватился, кинулся к кровати. Опустившись на колено, пошарил под ней рукой, вытащил полевую сумку. – Вот, забирай. Тут вся ротная бухгалтерия. Разберешься. И сумку на память забирай. У меня другая есть.
   Убедившись, что точно больше ничего не упущено, протянул Колычеву руку:
   – Ну, бывай, ротный. Не поминай лихом, если что не так было. А я потопал.
   – Удачи, брат!
   Оставшись один, Павел присел на койку, стащил с потных зудевших ног сапоги, размотал портянки, аккуратно развесил их на голенищах и с наслаждением вытянулся на мягкой постели. Он еще не отошел от пережитого возбуждения и не вполне осознавал себя в новом качестве. И теперь, блуждая рассеянно взглядом по потолку, вслушивался и всматривался в себя как бы со стороны, сверял оценки происходящего.
   Выпитый коньяк слегка туманил голову. Но уже на смену отсмотренным кадрам проступали, выстраиваясь бегущей строкой, очередные насущные заботы дня.
   Рота – не взвод. В своем взводе он знал всех не только в лицо, но и пофамильно. Мог сказать, кто чем дышит, кто опора ему, а за кем глаз нужен. Во взводе крепкое здоровое ядро сформировано. А что в других взводах? Даже взводные и те для него темные лошадки. Ни с одним из них близко общаться не приходилось.
   Как там Балтус говорил? Любая цепь не может быть крепче самого слабого своего звена. А у него, Колычева, самое слабое звено – блатной преступный мир. Следует лично проследить, чтобы нечисть ненароком в одном взводе не скопилась. Да и не только по взводам – по отделениям равномерно распределить, если что. А начинать надо с командиров взводов.
   Времени на раскачку нет. Штрафников подолгу на откорме не держат. Передовая не простит, свой счет за упущения и недоработки непременно выставит. Кровью платить придется.
   Скомандовав подъем, Павел привел себя в порядок, окликнул ординарца:
   – Тимчук! Махтурова ко мне из второго взвода. Живо! Заодно и Туманова с Богдановым.
   Первым на вызов Туманов объявился. Влетел в блиндаж с шумом и грохотом, ногой за порог зацепился. Задохнулся от бега.
   – Мне как сказали, Паш, что ты вызываешь, – обрадовался! Тебя правда, что ль, ротным назначили? Мужики говорят – лажа, не может быть…
   – Вот я тебя с ходу и обрадую – два наряда вне очереди. Ты когда последний раз сапоги чистил? Разгильдяй! Можно подумать, с фермы явился, навоз в базу лопатил. Пять минут сроку. Привести обмундирование в порядок!
   – Есть привести в порядок, гражданин ротный. Щас почистюсь…
   – И запомни, товарищ рядовой Туманов, что командиров и начальствующий состав лица не судимые, как ты, называют при обращении словом «товарищ», а не «гражданин». Пора уж привыкнуть. Ясно?
   – Так точно, ясно, товарищ комроты. Разрешите выполнять?
   – Выполняйте.
   Туманов с готовностью кругом, как положено, вертанулся – и в дверь, а навстречу – Махтуров.
   – Побудь в тамбуре, дождись Богданова, покурите пока, – вслед ему проговорил Павел и, обращаясь уже к Махтурову, указал на стул возле стола. – Проходи, садись.
   Они молча обменялись рукопожатием. Николай прошел к столу, полез в карман за кисетом.
   Павел положил перед ним выписку из приказа о своем назначении на должность командира роты.
   Махтуров лишь слегка покосился в ее сторону, раскурил самокрутку. «Тимчук просветил!» – догадался Павел.
   – Зачем тебя вызвал – догадываешься?
   – Взвод на меня хочешь повесить, – подозрительно бесцветным голосом отозвался Николай.
   – Что значит повесить?
   – А то и значит, что правильно все ты понимаешь, гражданин ротный: не состоится сватовство. Нет на то моего согласия.
   – Ты это всерьез, что ли?
   – Более чем.
   – Странно.
   – А чего тут странного. Не хочу, и все тут.
   – Боишься, что ли?
   – Да ничего я не боюсь. Не в том дело.
   – А в чем? – начиная заводиться, допытывался Павел. В воображаемом им сценарии подобное развитие действия не подразумевалось.
   – Ты мне по дружбе взвод предлагаешь. Хочешь, чтобы я за него в ответе был. Понимаю. На твоем месте точно так бы поступил. С точки зрения командира роты и товарища – решение логичное. Но я на своем месте, и у меня на этот счет другие виды. Я за себя ручаюсь и только за себя хочу быть в ответе.
   – А поподробнее можешь? Сдается мне, что знакомый блатной мотивчик слышу: сначала закурим табачок твой, а потом каждый свой.
   – Зря ты так. – Махтуров отвернулся к окну, возражал, глядя в сторону. – Сам знаешь, получить пулю или нож в спину от этой сволочи я, допустим, не боюсь. Но чтобы они мне поперек дороги к свободе встали, грузом повисли – не по шее хомут.
   – А для меня, значит, в самый раз?
   – Это твой выбор, твой путь, – упрямо возразил Махтуров. – Я – не ты и не Витька Туманов. Мне штрафное обличье ни в каком виде не подходит. Если жив останусь и получу чистые документы, в штрафном ни на минуту не задержусь.
   – Одно другому не мешает.
   – Пойми, штрафной батальон – не семейный дом, чтобы его проблемами загружаться. Для меня штрафной – как общественная баня. На помывку идем все хором, но моемся в одиночку. И мне плевать, кто и как рядом моется. Чужие спины никому тереть не собираюсь и для своей мочалки ничьей не попрошу. Отмываюсь как могу. И каждый бой – как банный день: отмылся – ушел! Не отмылся – жди следующего раза.
   – Значит, отказываешься… – зная тяжелую махтуровскую неуступчивость – если упрется – не сдвинешь! – Павел уже не спрашивал, ждал подтверждения.
   – Значит, отказываюсь, – согласным кивком подтвердил Махтуров. – Не сочти за обиду.
   – Ну а связником пойдешь? Жить вместе будем.
   – И связником не пойду, – тяжело вздохнул Махтуров. – Я понимаю, конечно, что ты для меня как лучше хочешь сделать, но останусь во взводе. Там я тебе нужнее буду.
   Павел разочарованно помолчал. Пожалуй, впервые, разойдясь с Махтуровым во взглядах, он был не в состоянии ни понять, ни принять позиции друга.
   – А этих зачем вызвал? – нарушил молчание Махтуров, кивнув на дверь, за которой слышались перебранивающиеся голоса Туманова и Богданова.
   – Связниками возьму, – ответил Павел. – И для них лучше будет, и мне с ними спокойней. Свои люди.
   – Вот их – правильно, – одобрил Махтуров с облегчением. – Ребята надежные, не подведут. Да и поостерегутся около тебя дурью маяться, особенно Туманенок. Без царя в голове парень, куда ветер дунет, туда и клонится. Замечаю, со шпаной якшаться стал.
   – А на взвод, по-твоему, кого ставить?
   – Ставь Маштакова. И боевой опыт имеет, и с характером мужик, твердый. Отношения с людьми выстраивать умеет.
   Про себя Павел тоже в пользу Маштакова склонялся. С Богдановым и Тумановым проще. Приказал личные вещи из взвода забрать и переселяться в командирский блиндаж. Оба назначены связными командира роты.
   Махтуров ушел вместе с ними.
   И только когда следом появился Тимчук, стал расставлять на столе обеденные котелки, Павла догнала поздняя мысль: надо было придержать Николая, покормить обедом. Штабная кухня не чета ротной, солдатской. Суп гороховый, наваристый, с мясом. На второе – гречневая каша с тушенкой. Чай тоже, как у комбата, натуральный, не разбавленный. Целый кофейник. И пачка американских сигарет в придачу.
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация