А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "В прорыв идут штрафные батальоны" (страница 25)

   Глава шестая

   Батальон выходит в тыл.
   Вновь узкая лесная дорога. Могучие сосны и ели справа и слева. День хоть и серенький, без солнца, но мягкий, теплый. Солдаты идут вольно. Накормленным и отдохнувшим, дорога в тыл им в охотку.
   Вскоре после выступления из Маленичей встретились на противоходе с пехотным полком, направлявшимся под Никольское. Полк двигался колоннами побатальонно на смену штрафникам. Фронтовой полк после переформировки: большинство солдат в необмятых в носке шинелях, тощенькие вещмешки за плечами. Все в касках, надвинутых на ушанки. Лица молодые. Новобранцы.
   Идут с полной боевой выкладкой. Обвешаны автоматами, дисками, брезентовыми подсумками. И, видно, не издалека. Не успели примориться. Завязывают оживленный обмен репликами со штрафниками. Слышать о них слышали, а видеть не приходилось. Знают, что штрафников в самое пекло бросают и сами туда идут. Тревожатся.
   – Эй, славяне, как там? – Худенькое птичье лицо под каской обращено к напарнику пулеметчика Литовченко, большому охотнику до зубоскальства.
   – Каком кверху! – с готовностью отзывается тот. – А чего мамино молоко на губах не отер, воин, мать твою в душу?!
   – Плохая примета, бякиш-мякиш, – ворчит Имашев. – Людям хорошего желать надо, плохое слово нельзя.
   – Перебьются! Дорогу им пробили, чего еще надо? – отмахивается балагур. – Анекдот в тему, мужики. Вася Теркин возвращается на передовую…
   К месту расположения батальона, отмеченного на картах как лесоповальный пункт и лесозавод, добрались во второй половине дня. Глухая лесная глубинка, обойденная войной, боев здесь не было. И до штрафников, судя по количеству землянок и укрытий для автомобильной и тракторной техники, стоял полк тяжелой артиллерии.
   Теперь здесь было пусто. О прежних обитателях напоминала только прибитая к сосне стрела – указатель «Хозяйство Щелинцева».
   Землянки, конечно, по бытовому обустройству далеки от немецких блиндажей. Мелкие, неказистые, полы и стены земляные. В той, которую определил себе под постой Колычев, из удобств – топчан и стол, грубо сколоченные из неструганых досок.
   Закончив размещение взводов, Павел направился в штаб. Сдал Боровицкому представления на штрафников и ставшую ненужной топографическую карту. Взамен получил план проведения занятий, затасканные книжки уставов БУП, ИУП и караульной службы, являющиеся как бы пропуском к перерыву между боями. Собрался уходить, как его окликнул пожилой старшина – писарь, окончивший печатать на машинке очередной лист бумаги.
   – Медаль «За отвагу» вам полагается, товарищ старшина. Вот взгляните, – он протянул ему стопку наградных листов. – Сегодня и отправим. Комбат приказал не задерживать.
   Перебирать наградные листы Павел не стал, взял в руки общий список награжденных, написанный рукой Балтуса. Штрафников в нем не было, только лица постоянного состава. Открывался список фамилиями командиров, представленных к награждению орденом Красного Знамени.
   Капитан Корниенко, капитан Сачков (посмертно), капитан Трухнин, старшина медслужбы Мамазиева.
   «Не обошел, значит, комбат заслуженной наградой отважного санинструктора», – с теплым проникновенным чувством отметил про себя Павел.
   Орденом Отечественной войны первой степени – капитан Харин.
   Орденом Красной Звезды – капитан Упит, старший лейтенант Заброда, младшие командиры Балаевич, Кавды, Ухов, рядовой Туманов…
   Не зря, выходит, Витек домой матери об ордене писал. Получит орден. Ранение у него легкое, глядишь, дней через десять и в батальон вернется.
   Первым номером представленных к награждению медалью «За отвагу» значился старшина Колычев. Все еще старшина.
   Сдавая Боровицкому представления на двенадцать штрафников, втайне надеялся, что комбат присовокупит к списку еще одну фамилию – его, Колычева. Ведь комбат обещал, что если он останется жив, после первого же боя представит к освобождению из батальона и восстановлению в звании. Утешился мыслью, что медаль будет получать уже не старшина, а капитан Колычев. Сознание при этом царапнуло: «Чертова дюжина!»
   Всего в списке награжденных – 42 человека. Но все, кроме Колычева, не штрафники. Для штрафников главная награда – чистые документы, реабилитация. Хотя по положению можно и их представлять к орденам и медалям. Тем более что среди них найдется немало таких, кто наград заслуживает.
   Перед глазами возник Глеб Курбатов, погибший на Курской дуге. Как он кричал в последнем для себя бою, лежа за пулеметом и отказываясь отходить: «Курбатов свое отбегал в сорок втором! Здесь подыхать буду, а не побегу!» Он точно ордена достоин. Да разве он один? Взять того же Махтурова. Или уголовника Краева – Ростовского. Разве не достойны? Хотя бы по медали «За отвагу»?
   Сотни их, таких, что полегли или ушли из батальона безвестными, не отмеченными по праву заслуженными боевыми наградами.
   Вознамерился было зайти к Балтусу, переговорить с глазу на глаз о деле Сачкова. Что делать, если истинного убийцу установить не удастся. Идти на поводу у особого отдела? Или, может быть, комбат вмешается, найдет более приемлемое решение? Но не решился.
   Разумнее сначала заиметь какой-то результат.
* * *
   На другое утро проснулся необычно поздно. И не сам по себе – от сварливой перебранки, доносившейся в землянку извне.
   – Я тебе, бякиш-мякиш, что говорю? Спит ротный, и топай отсюда. Потом придешь, когда встанет.
   – А я тебе, чурка, Солидол косоглазый, буди, говорю! Не то в лобешник сейчас закатаю – одни уши останутся.
   – Сам ты тупорылый. Блатняга! Не отцепишься – автомат возьму. Ответишь за чурку.
   – Пусти говорю!
   – Не велено никого, кроме взводных, пускать!
   – Я и есть от взводного. Меня взводный послал!
   – Кто там, Имашев? – Вскинувшись на топчане, Павел поспешно натягивал на себя гимнастерку. Надо же – проспал. – Пропусти!
   – Так что, гражданин ротный, командир взвода велел передать, что из нашего взвода трое ночью исчезли. Оторвались.
   Штрафник незнакомый, даже лица припомнить не мог.
   – С какого взвода? Кто тебя послал?
   – Огарев прислал. С концами ушли и на утреннюю поверку не явились.
   – Взводный где?
   – По чужим землянкам ищет. Может, водяру где нашли и бухают. А так – куда деться? Некуда вроде.
   Серьезное ЧП в роте, а Колычев рад. Нашлись кровники Сачкова. Почуяли запах жареного, ударились в бега.
   Наспех сполоснув лицо, заспешил в третий взвод. Огарев вернулся не скоро. Один.
   – Нет их нигде, ротный. Все землянки в округе излазил – пусто. Во взводе охраны был, там как раз ночное оцепление возвратилось. Никто их ночью не видел. Говорят, никак мимо их постов проскользнуть не могли. Как сквозь землю провалились.
   У Павла последние сомнения отпали. Раз до сих пор во взвод не вернулись – дезертировали.
   – Вот и ответ на вопрос, кто Сачкова убил. Все сходится. Третий взвод, и труп около него тоже из третьего. Кто ушел?
   Огарев снял шапку, отер ею взмокший лоб.
   – Окруженцы, из брянских. Один даже в партизанах был. Сачкова никаким боком не касались, – он в недоумении развел руками.
   – Значит, касались. По формальным признакам о людях судим, потому и не знаем.
   – Если только в карты его уркам проиграли… – предположил Огарев.
   – В карты? – Самому Колычеву такая мысль в голову не приходила. – Не исключено. Имашев говорил, что Кныш опять там бурную деятельность развил.
   – Опять Кныш? Везде успевает.
   – Прекратить все игры! На губу гада отправлю.
   В запальчивости Павел не замечал, что предъявляет требование Огареву, хотя Кныш был солдатом первого взвода и являлся подчиненным Махтурова.
   Но как бы то ни было, следовало немедленно докладывать о происшествии комбату.
   – Действуйте с Махтуровым по дневному распорядку, я – в штаб.
   Кстати или некстати, но в кабинете Балтус был не один – вместе с оперуполномоченным Андриановым. Чаевничали.
   Балтус выслушал доклад Колычева бесстрастно. По губам Андрианова пробежала усмешка.
   – Почему трое? – Не находя подтверждения своим мыслям, Балтус посмотрел на оперуполномоченного.
   – Странно, товарищ майор. Очень странно, – Андрианов общупал Колычева испытующим недоверчивым взглядом.
   – И как несет службу наша охрана? Я предупреждал, что из второй роты возможен побег.
   – Мы тоже с заградчиками связывались, предупреждали, что возможен случай дезертирства. Дороги перекрыты, далеко не уйдут. Да и здесь кое-чего выясним… – Андрианов вновь выразительно посмотрел на Колычева. По всей видимости, он его в чем-то подозревал. – А расстрелять дезертиров надо будет перед строем, товарищ майор. Для пущей наглядности.
   – Опять у вас с дисциплиной плохо, комроты, – насупился Балтус. – Не вынуждайте меня принимать меры.
   – Зато в остальном у него все прекрасно. Везунчик вы, Колычев. Определенно, – с подтекстом заключил Андрианов.
   А через трое суток дезертиры были найдены. В заброшенном складском хранилище, где валялись пустые бочки из-под бензина и солярки. Три обезображенных трупа с черными лицами и вытекшими глазами лежали вокруг трофейной канистры с антифризом. Рядом стояла и бочка, откуда был слит антифриз в канистру.
   Бочку с антифризом не уничтожили, а на Новый год в роте Заброды случилась поголовная пьянка. Доморощенные умельцы смогли выгнать из антифриза чистый спирт.
* * *
   После Нового года жизнь в батальоне потекла обычным для тыла чередом. Комбат не зря указал Колычеву на дисциплину, и Павел строго придерживался установленного распорядка дня. В других ротах штрафники на тактических занятиях «давили сачка», травили байки, ожидая постановления Военного совета фронта о снятии судимости и переводе в другие части, а вторая рота отрабатывала программу учений полностью, без отступлений и послаблений.
   – Как только тебя не костерят мужики, – признался однажды Махтуров, – и дракон, и дрочила, и урод. Может, не стоит гусей дразнить? Стариков-то чего муштровать? Придет пополнение, тогда и отрывайся на полную катушку.
   Но Павел стоял на своем. И ждал. Андрианов его не беспокоил, сам он к нему дороги не находил. Но кое-кто из штрафников в особом отделе побывал. Кто на что подписался?
   Наконец, в середине января поступил в штаб батальона приказ маршала Рокоссовского по войскам фронта, в котором объявлялась реабилитация штрафников, представленных к снятию судимости, с предписанием при быть на пересыльный пункт армии. Получить назначения и убыть к новым местам службы.
   Колычев с Упитом как раз в штабе, с докладами, у комбата находились. Смогли первыми, воочию, ознакомиться с постановлением Военного совета фронта и приказом командующего фронтом.
   В списке счастливчиков – тридцать семь фамилий.
   Жадно пробежался глазами по поименному столбцу. Ни Махтурова, ни кого-либо еще из второй роты в списке не увидел. Себя тоже.
   Отказываясь верить, но уже понимая, что верить надо, шагнул на тяжелых, непослушных ногах к столу начальника штаба Сухорука.
   – А что же с моими? Моих почему-то ни одного нет?
   Сухорук взял в рот беломорину, но не для того, чтобы закурить.
   – Все представления от второй роты комбатом были отклонены. Скажи спасибо, что медаль получишь.
   – Спасибо! – Павел швырнул листок на стол.
   Тщательно сохраняемое спокойствие разлетелось вдребезги. Еще не сознавая, что сделает в следующую минуту, мимо сочувствующих глаз Упита, выскочил в коридор. Бился и рвался в нем голос Ульянцева: «Не знаешь ты комбата!»
   Махтуров только глянул ему в лицо, когда он ввалился в землянку, и все понял без слов. Подхватив автомат, кинулся в дверь.
   Павел не стал его удерживать. Раздергал на себе шинель, ремни, швырнул на топчан, заорал:
   – Имашев! Водки мне!
   Ординарец испуганно шмыгнул за дверь, вернулся с трофейной бутылкой вина…
* * *
   Среди ночи он проснулся от того, что кто-то усиленно тормошил его за плечо и что-то невнятно бормотал при этом. Ложась спать, Павел приказал Имашеву, чтобы его попусту не тревожили.
   – Чего еще? – недовольно произнес он, намереваясь сорвать зло на ординарце.
   – Так что, гражданин старшина, вы не ругайтесь только. Тут, бякиш-мякиш, солдат повесился. Я на двор вышел, а он весит на дереве. Холодный уже.
   – Наш?
   – Незнакомый вроде. Не признал.
   Наскоро собравшись, Павел вышел за ординарцем. Дошли до отхожего места. Ночь морозная, безмолвная. Луна в зените, полная и крупная. Светло, как днем. Хоть иголки собирай. И под березой серебристой будто стоит кто-то, черный и неестественно вытянувшийся. Короткая тень на снегу.
   Павел подошел вплотную, вгляделся в чисто выбритое лицо висельника. Незнакомый ему штрафник. Не из второй роты. Никогда раньше его не встречал. Худой, долговязый, узкоплечий. С золотой коронкой, тускло поблескивавшей в правой верхней челюсти. Что привело его сюда, в расположение чужой роты?
   Решение свести счеты с жизнью принято не сиюминутно: перед тем, как петлю на шею накинуть, шапку снял, аккуратно пристроил на пенек, а внутрь положил, видимо, заранее написанное посмертное послание – два вполовину сложенных тетрадных листка. И кисетом с махоркой сверху придавил, чтобы невзначай ветром не унесло.
   Взяв в руки листки, Павел вгляделся в написанное. Почерк мелкий, убористый – не разобрать. Сунул листки в нагрудный карман шинели.
   – Не наш, точно. Не знаю такого, – покручинившись около висельника, сказал Имашев. – Снимем?
   Павел вспомнил об оперуполномоченном «Смерша».
   – Нет. Давай иди в роту к соседям. Передашь старшему лейтенанту Заброде, чтобы шел сюда, а сам – в штаб, доложишь дежурному. Пусть людей пришлет.
   Имашев потрусил в сторону землянок ближайших соседей. Похоже, из роты Степана висельник, его землянки ближние.
   Минут через двадцать в сопровождении своего ординарца появился Заброда.
   – Слава богу, Колычев, но не мой это висельник, – перекрестился Степан. – Царство ему, конечно, небесное.
   – А чей же тогда? Упита?
   – Черт его знает! Грачев! Ну-ка, дуй до командира третьей роты. Пусть капитан Упит до нас идет.
   – Хорошо, хоть не наш с тобой. А то затаскают. Он повесился, а нам отвечай. Объяснения пиши, почему ему жить надоело. За Сачкова еще не отбрыкались, а тут на тебе – еще один.
   Самоубийцей оказался штрафник из роты Упита.
   – Дроботов! – ахнул Андрис, еще издали признав покойника, и обнажил голову. – Жаль мужика. Кадровый офицер. Военная косточка. Только не везучий.
   Бывший командир стрелкового батальона капитан Герман Дроботов был отозван с передовой и отправлен сначала в спецлагерь в Подмосковье на проверку, а затем постановлением военного трибунала – в штрафной батальон в соответствии с приказом Ставки ВГК номер 270 от 16 августа 1941 года, как военнослужащий, бывший ранее в плену или окружении. В чем была его вина?
   В апреле 1942 года 33-я армия генерала Ефремова, в которой воевал Дроботов, попала в окружение. Дроботов с остатками своего батальона с оружием пробился к своим и почти год продолжал воевать, а потом последовал арест, этапирование в лагерь, трибунал.
   – Все так и было. Я его личное дело изучал, – рассказывал Упит. – Он в батальоне с Курской дуги. Я его уже тогда представлял… И вот опять. В бою первым шел, пулям не кланялся, а перед черной неблагодарностью не устоял.
   Павел про Махтурова подумал. Та же самая история и с Николаем получается. Почти один к одному. И вину свою уже сторицей искупил, а она по-прежнему на плечах висит, к земле пригибает.
   Из штаба прибыл Ваняшкин с нарядом своих бойцов. Тело Дроботова уложили на плащ-палатку и унесли.
   Павел вспомнил про посмертное послание. Хотел было передать его в штаб с Ваняшкиным, но что-то его удержало. Промолчал.
   Вернувшись в землянку, развернул листки под карбидным фонарем, стал читать, с трудом разбирая нечеткую карандашную пропись.
   «Рубикон перейден. Я ухожу.
   Из меня вышло самое важное и главное, чем жил, чем держался. И теперь я пуст.
   Я офицер, сын офицера, солдат не только потому, что одет в солдатскую шинель, но и по предназначению. Смертельный исход для меня – часть судьбы, уготованной каждому профессиональному военному. Я к ней готов. И лучше бы быть мне убитым на поле боя. Но, знать, не судьба.
   Ушел дух. Для меня, как офицера, военная ценность человека является главным мерилом. Значение человеческого духа в нашу войну весьма велико. Больше того, не пушки и пулеметы, а дух – главное наше оружие. Дух – это наше коммунистическое мировоззрение, основанное на правде и справедливости. Он объединяет каждого в единый народ.
   Нет правды и справедливости – истончается, слабеет дух. Войну мы выиграем, но себя подорвем.
   Сначала отец.
   Потом семья.
   Потом окружение. Почему лучше было застрелиться, сгинуть в окружении, чем выйти к своим? Ведь я не бросил оружия, не предал, не нарушил присяги. Какую, чью вину я должен искупать? Перед кем? Перед Родиной? Кто эти люди, которые говорят от имени Родины? И кто кому враг, если и спереди и сзади пулеметы? Кругом обман и насилие. Мы настолько лживы и демагогичны, что боимся называть черное черным, а белое – белым. Почему предпочел застрелиться отец?
   Народ называет свое мировоззрение правдой и смыслом жизни. Исторически русским людям присуще острое чувство правды и справедливости. Это основные ценности, стержень народной жизни и боевого духа армии, которые крепят мощь государства. Традиционно правдоискательство – неотъемлемая черта народной жизни, которая отлилась в Октябрьскую революцию для претворения в реальность принципов правды и справедливости на всей земле.
   Коммунистическое мировоззрение и мироощущение народа – когда мысль человека знает общую задушевную истину, чувство любит ее, а вооруженная рука защищает. Наша общая вера, правда и смысл жизни из умозрения, из мысли обратилась в чувство, в страсть ненависти к враждебной силе, в воинское дело, в нашу философию, владеющую исторической истиной.
   Так мне казалось. Но если поиск правды и справедливости снова становится государственным преступлением, изменой Родине – кто заставляет нас изменять самим себе? Чей это интерес?
   Солдат служит лишь всему народу, но не части его, и солдат умирает за нетленность всего народа. Меня принуждают умирать за кого-то конкретного, лживого и обманного, как вся наша власть.
   Там, где власть – вождь, культовое божество для всеобщего поклонения, там народ – слепое оружие в руках тех, кто им пользуется, и действует с одинаковой сокрушающей силой как себе во благо, так и во вред. (Гитлер. Сталин.)
   Я больше не хочу и не могу жить среди несправедливости и насильствия, да и не осталось, для кого…»
   Павел вышел наружу, закурил.
   Было по-прежнему тихо и немо вокруг. Стыла над головой холодная неподвижная луна. И что-то давило его изнутри. Хотелось воздуха.
   Да есть же ты или нет тебя, Справедливость!
* * *
   Взывая к провидению, Колычев еще не знает, что услышан. Судьба его будет хранить. И для того, наверно, тоже, чтобы ты, читатель, мог взять в руки эту книгу и узнать, кто были штрафники, эти праведные и неправедные невольники войны, как и чем жили они на фронте, какие чувства и настроения поднимали их в атаку на разящие пулеметы.
   Он пройдет с батальоном через Белоруссию, Польшу, Германию. Победу встретит в Праге. Побывает в десятках жестоких переделок, когда от батальона будут оставаться считаные десятки бойцов, но всякий раз будет выходить из них целым и невредимым. Только однажды, при штурме Кенигсберга, крохотный осколочек чиркнет его по нижней губе.
   В августе сорок четвертого года Военная Коллегия Верховного Суда СССР пересмотрит его дело. С учетом боевых заслуг ему изменят статью и сократят срок наказания с десяти до пяти лет. Он пройдет с батальоном полвойны и пол-Европы, но этого окажется недостаточно, чтобы считать вину полностью искупленной. Когда отзвучат победные залпы, его пригласят в компетентный орган, где скажут: «В каждом городе должен быть дворник или человек, исполняющий его обязанности. Кто честно воевал, кто не запятнан и не имеет вины перед Родиной, тот идет домой. А для тебя на выбор: либо идешь досиживать срок в лагерь, либо – расстрельная команда. Он выберет второе.
   В старинном монастыре польского города Калиша, превращенном во временную обитель для гитлеровских военных преступников, он будет приводить в исполнение смертные приговоры. Однажды на край могильной траншеи перед ним поставят молодую, совсем юную полячку с грудным младенцем на руках. Рука с автоматом бессильно упадет к ноге. «Не могу!»
   Ему дадут понять, что он или стреляет, или становится на ее место. Он закроет глаза и выпустит очередь вслепую. Это будут последние выстрелы, сделанные им на той войне, и последняя смерть, которая наступит от его руки. Смерть, которая будет преследовать его до конца земных дней.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 [25] 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация