А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "В прорыв идут штрафные батальоны" (страница 23)

   Глава пятая

   Колычев не знал, что в ночь, когда штрафники меняли на передовой стрелков, на исходные позиции под Маленичи поступил не весь батальон. Четыре роты – Трухнина, Харина, Наташкина и Кужахметова, приказом командующего армией, поступившим в штаб батальона в последний момент, были направлены на участок левофланговой дивизии, стоявшей в обороне на стыке с соседней армией. С ротами отбыл помощник начальника штаба капитан Доценко. Перед штрафниками ставилась та же задача – пробить брешь в обороне противника. Боровицкий ему об этом ничего не сказал. Возможно, думал, что Колычев в курсе. Но когда Павел с Забродой добрались до штаба, там их из командиров рот поджидал лишь один Упит.
   Балтус, не поднимаясь из-за стола с телефонным аппаратом под рукой, сухо выслушал их доклады о прибытии. В двенадцать ноль-ноль он доложил командиру корпуса о взятии Маленичей и получил приказ не останавливаться, развивать наступление в направлении на Никольское. Но наступательный порыв штрафников, докатившись до лесозавода, выдохся. Роты понесли значительные потери, людям требовался отдых. И он отдал приказ закрепляться в населенном пункте. Вызвал командиров рот, чтобы детально прояснить и обсудить сложившуюся обстановку, ознакомить с условиями новой задачи.
   Говорил громко, подчеркнуто бесстрастно.
   – Противник отошел в населенный пункт Никольское. Там у него гарнизон… – и далее все, как по уставу: численность, система огневых средств, задача.
   В душе у Колычева накапливалось раздражение против комбата. Артиллерия, минометы, средства усиления… И ни слова о прошедшем трудном двухдневном бое, в который штрафники были брошены с колес, после изнурительного ночного марша и холодной ночевки в снегу под открытым небом. Была ли в том суровая необходимость?
   В который уже раз он думал о том, что бой за Маленичи по сути дела – это разведка боем, причем не подготовленная. Серьезного наступления на этом участке командование не планирует и не планировало, иначе в прорыв пошли бы уже резервные части. Бой местного значения, за который заплачено большой штрафной кровью.
   – Товарищ майор, от рот взводы остались. Еще один бой, и наступать не с кем будет, – поднимает голос Заброда. И Павел слышит в нем подтверждение своим мыслям.
   – Война без потерь не бывает! – болезненно реагирует Балтус. Вопрос о высоких потерях ему неприятен. Предъявляя его командирам рот, для себя он считает их несправедливыми, но неизбежными. Редкий командарм признает штрафников за своих. Пришли и уйдут, выполнив свою часть общей задачи. Временно подчиненные – у кого за них голова болит?
   – Как говорил Суворов, уступленный пост можно занять снова, а потери невозвратимы, – как бы в ответ на свои мысли, замечает Упит. Получается некстати, потому что двусмысленно. Балтус усматривает в его замечании все тот же, неявно прозвучавший в словах Заброды упрек в неоправданности понесенных потерь.
   – Капитан Упит, старший лейтенант Заброда. Это похвально, что вы знакомы с суворовской наукой побеждать. Научились бы еще и воевать по-суворовски. Был приказ командования – взять Маленичи любой ценой. И он выполнен, – занервничав, Балтус поднялся из-за стола. – Суворов был генералиссимус и был волен сдавать и брать посты. Но, во-первых, я что-то не припомню, чтобы он что-нибудь сдавал, а во-вторых, штрафные батальоны созданы для того, чтобы только брать. Отдавать у нас права нет. Это крепко-накрепко должны усвоить не только вы, капитан Упит и старший лейтенант Заброда, но и все ваши подчиненные.
   Балтус перевел сузившийся горящий взгляд на Колычева.
   – Комроты-два! Вы думаете по-другому?
   Павел давно подметил, что при командирах рот Балтус избегает при обращении к нему называть его по званию.
   – Никак нет, товарищ майор.
   Балтус переводит взгляд на Заброду.
   – Вторая рота из-за двух десятков трусов и паникеров могла быть смята, и вы, товарищ старший лейтенант Заброда, имели возможность убедиться в этом наглядно.
   – А, по-вашему, это по-суворовски – с винтовкой переть на дзоты? – запальчиво возражает Заброда. – У немцев артиллерия, минометы… А где наши? У нас что – сорок первый год, и мы отступаем? Ничего нет. Это побоище, а не бой. Еще и пулеметы сзади…
   – Командованию виднее, это приказ, командир роты! А пулеметы я поставил не для того, чтобы вас пугать. И они свое дело сделали. Это все. Капитан Упит, старший лейтенант Заброда – свободны! Идите, готовьтесь к завтрашнему наступлению. Комроты-два! Задержитесь!
   Павла кольнуло недоброе предчувствие.
   – Капитан Сачков на твоих глазах погиб?
   У Павла дрогнуло и остановилось сердце.
   – Что?! Сачков убит?
   Балтус, унимая раздражение, подозрительно-недоверчиво посмотрел ему в глаза.
   – Убит. Только вот кем?
   – Я видел Сачкова только один раз мельком. Когда они бежали в атаку вместе с Забродой. Больше не встречались.
   – Значит, не видел?
   – Меня оглушили в траншее, товарищ майор. Не помню, сколько там без памяти провалялся. Когда очнулся, бой уже в селе шел.
   – Капитан Сачков погиб в порядках твоей роты. И, кажется, не без помощи твоих бандитов. Ну, да ладно, разберемся. Сколько у тебя в строю осталось?
   – Со мной тридцать девять человек.
   – Никольское будут брать другие. Ты останешься на охране штаба. Ясно?
   «Охрана штаба – это что, негласная поднадзорность у особого отдела?» – мелькает тревожная мысль.
   – Так точно, товарищ майор. Есть оставаться на охране штаба.
   – Еще вопросы есть?
   – Так точно, есть.
   Балтус удивленно приподнимает брови:
   – Что еще?
   – Представления на отличившихся писать?
   – Опять ты за свое. Ты уже отличился, дальше некуда.
   – Я не за себя.
   – Еще отличившиеся есть? – Балтус вновь щурился, но теперь с задорной веселинкой, как бы восхищаясь даже: «Посмотрите на этого молодца!»
   Тщательно сдерживая волнение, чтобы хоть внешне казаться спокойным, Павел отвечал невозмутимо:
   – Есть. По крайней мере, один. За него ручаюсь головой.
   – Кто такой?
   – Штрафник Махтуров. Во вчерашнем бою заменил выбывшего из строя командира взвода, совершил с взводом маневр, вышел противнику во фланг, первым ворвался в окопы. Тем самым обеспечил взятие передней линии обороны фашистов. Лично забросал гранатами пулемет. Отличился и в сегодняшнем бою. На него было представление еще за бои на Курской дуге.
   – Пиши.
   – А на других?
   – Пиши. Но учти, пока не закончится следствие по делу капитана Сачкова, ни одно представление от второй роты принято не будет.
   – Разрешите идти?
   – Идите.
* * *
   В коридоре, около кабинета начальника штаба, гася нетерпение перекуром, дожидались Колычева Упит с Забродой.
   – Ну, как?
   – Никольское без меня брать будете. Меня комбат на охране штаба оставляет.
   – Понятно, – со значением говорит Упит. – С Сачковым связано?
   – Похоже на то. А вы откуда знаете?
   – Пошли отсюда, – стишив голос, Упит показывает глазами на выход. – По дороге поговорим.
   – Мы тут с Боровицким накоротке пообщались, пока ты у комбата был, – сообщает он, когда все выходят на улицу – Дело серьезное. Сачкова, Павел, штрафники срубили. Пять пуль из тела извлекли, и все наши – семь шестьдесят два. Теперь опер следствие ведет. Сейчас он у тебя в роте. Так что – жди. Обязательно таскать будут.
   – Знаком я с этим опером, – вздохнул Павел, вспоминая давний разговор. – Должок у меня перед ним. Припомнит наверно.
   – Мы потому тебя и дожидались. Предупредить хотели.
   – Спасибо, мужики.
   – Черт меня дернул связаться со штрафным батальоном, – чертыхается в сердцах Заброда. – Я не штрафник. По мне за что? Тоже перед родиной виноват?
   – Лес рубят – щепки летят, – думая об оперуполномоченном «Смерш», отзывается Павел. Наверняка в особом отделе папка на него заведена. Не одного Туманова в соглядатаи за ним определил. Тот же Шкаленко. Этот мог все, что угодно, на него донести, под любой бумагой подписаться. Интересно, есть потенциальные стукачи среди тех, кто остался в строю? Надо срочно выяснить…
   – Нет, в самом деле, мужики! Есть у комбата такое право по всем без разбора из пулеметов лупить? Пуля – дура, она и тех достает, кто честно впереди на смерть идет, – горячился Заброда. – Мы вместе со всеми в бой идем.
   – Прав тот, у кого больше прав. В особенности на войне. Здесь все больше по кривой, куда вывезет родимая.
   – Если останусь жив под Никольским – подам рапорт о переводе, – сказал Заброда. – На этом моя штрафная эпопея закончится.
   Занятый мыслями об оперуполномоченном, Павел не слушал, о чем говорили Упит с Забродой, наскоро попрощался и заторопился к себе в блиндаж.
   Имашев, сияя довольством, встретил шутливым докладом:
   – Так что, гражданин ротный, приказ выполнен. Все, как у Дуньки.
   В блиндаже натоплено, прибрано. На столе керосиновая лампа, да еще и с ажурным стеклом. Такие до войны не в каждом крестьянском доме были. Журналы и газеты аккуратной стопочкой сложены.
   – А это еще зачем? – удивился Павел. – В печку все!
   – Дык, картинки завлекательные, бякиш-мякиш. А как посмотрите, так на растопку пущу. На неделю хватит.
   – Зимовать, что ли, здесь собрался? Завтра батальон на Никольское выступает. Давай-ка мне Махтурова с Огаревым быстро позови. Помозговать требуется.
   Дожидаясь взводных, взялся за немецкие журналы. «Картинки завлекательные» поразглядывать. Бумага добротная, мелованная, фотографии цветные, четкие. И всюду, в разных ракурсах и сюжетах – солдаты, солдаты, солдаты «непобедимой» германской армии. В Германии, Польше, Франции, Греции. Тут тебе и танковая атака с пылающими советскими танками, и воздушный бой, где асы Геринга расправляются с нашими «пешками», и широкое луговое поле, устланное телами красноармейцев, по которому шагает цепь немецких автоматчиков с засученными рукавами, и колонна советских военнопленных, понуро бредущих по улице какого-то немецкого местечка.
   Павел невольно усмехнулся. Старым багажом живете, господа фрицы. Снимки времен сорок первого, сорок второго годов, и от запечатленных на них побед к сегодняшнему дню только фотопленки и остались. Красная Армия гонит хваленую немецкую машину вспять, она на правом берегу Днепра. А после Сталинграда и Курской дуги тысячные колонны немецких военнопленных ходят по улицам наших городов.
   Один журнал привлек особое внимание. На обложке крупным планом сняты изменник Родины и основатель так называемой Русской освободительной армии А. Власов и Адольф Гитлер, вручающий генерал-предателю железный крест. Павел узнал и пенсне, и узко посаженные глаза, спрятанные за ними.
   Это был тот самый генерал-лейтенант Власов, новый командующий Второй Ударной армией, которого он видел на позициях своего батальона в памятном марте сорок второго года под Мясным Бором. Немцы тогда в первый раз замкнули кольцо окружения вокруг армии. Командование фронта предприняло попытку встречными ударами изнутри и снаружи прорвать кольцо окружения.
   Роту Колычева сняли с позиций под Спасской Керестью и, посадив на танки Седьмой гвардейской танковой бригады – основной силы прорыва, перебросили под Мясной Бор.
   Кольцо окружения было прорвано, но в том бою Павел получил тяжелую контузию и после лечения в госпитале был признан врачебной комиссией годным к дальнейшей службе в действующей армии и отправлен в тыл на доизлечение с условием медицинского переосвидетельствования через шесть месяцев.
   Доизлечение закончилось трибуналом и отправкой в штрафной батальон.
   Выражение собачьей преданности и лакейской угодливости, запечатленное фотографом на лице изменника, принимавшего награду из рук великого фюрера, вызвало приступ брезгливости и ненависти. Павел зашвырнул журнал в огонь печурки.
   Среди немецких попалась и газетенка власовской армии – «Доброволец». Серенькое, невзрачное издание под редакцией бывшего бригадного комиссара Красной Армии Георгия Жиленкова, присвоившего себе генерал-лейтенантское звание в РОА.
   Павел попробовал было почитать, но вскоре отказался от своей затеи и отправил газетенку вслед за журналом в огонь. Такого наглого вранья, которое содержалось в передовой статье, перенести был не в состоянии.
   Частенько попадались снимки еще одной русской гниды – кинозвезды Ольги Чеховой, поклонником таланта которой был сам фюрер. Привлекательная женщина обворожительно улыбалась ему со страниц каждого издания. Вот она на сцене театра, с мужем на берегу озера, в окружении офицеров на фоне танков, крестастых самолетов.
   За этим занятием его и застал Махтуров.
   – Чем ты там интересуешься – геббельсовской брехней или немецкими фрау?
   – Тут и наши есть, – Павел подвигает журнал Махтурову. – Вот, смотри.
   – Кто такая? Паскуда белогвардейская?
   – Любимая актриса Гитлера Ольга Чехова. Представляешь?
   – Жена, что ли, Чехова? – напрягся Махтуров.
   – Она самая.
   – Ни хрена себе! Фашистка?!
   – В гробу можно перевернуться: русская, жена великого русского писателя и живет с фашистами! Ладно бы там с французами какими-нибудь, а она с немцами. У меня в голове не укладывается.
   – А этот гад укладывается? – Махтуров ткнул пальцем в физиономию генерал-предателя.
   – Этот укладывается. Продажная шкура.
   – Придет время – разберемся со всеми, не долго остается. Ты зачем вызывал-то?
   – Надо подумать, кого представлять к реабилитации будем.
   – А чего тут думать, всех представлять можно.
   – Всех не всех, а по два-три человека от каждого взвода отбери. В ком сам уверен.
   – Почему по два-три? Опять на первый-второй расчет произведут, что ли? – У Махтурова тонкий слух на недосказанность.
   – Наша рота не в почете у комбата. Сачкова кто-то из наших подстрелил. Все пули в спине – семь шестьдесят два. Но это строго между нами. Молчок пока.
   – А я-то думаю, чего это опер на передовую к нам заявился. Выспрашивал все, кто с кем рядом в бою был и чего видел. Подумал, что представления проверять будут.
   – Еще как будут! Не сомневайся. Садись пока, прикинь, кого в список включим. Огарев придет, вместе боевые характеристики писать будем.
   – А остальным после этого как в глаза смотреть будем?
   Павел задержался с ответом. Почему Николай думает, что придется смотреть кому-то в глаза. Себя заранее приговорил, что ли?
   – Во взводах скажете, что представления на всех сделаны, а кому налево, кому направо – штабное начальство с комбатом решать будут.
   Огарев придерживался того же мнения, что и Махтуров: представлять всех без исключения и не брать греха на душу.
   – Или всех, ротный, или отбирай сам, – ставил он условие. – Я никому врагом становиться не хочу.
   – От каждого взвода по два-три человека. Первые номера списков – Махтуров, Огарев, – кладя конец спору, распорядился Павел.
   Корпели над боевыми характеристиками часа три. Павел задался целью: люди должны быть представлены в них индивидуальностями, каждый со своим лицом и характером. Ему казалось, что чем конкретней, неформальней будет обрисован человек, тем больше шансов у него быть замеченным и выделенным. Обезличенные, штампованные фразы и определения исключались. А поиск иных, которые бы были верней и точней, оказался занятием и непривычным, и непростым. Словом, помучились изрядно.
   Огарев ушел, сославшись на дела, а Махтуров задержался и сразу завелся. Ткнул пальцем в немецкую газету, которую подкладывал для удобства под листки, когда писал характеристики.
   – Вот, смотри. Список убитых, от генерала до рядового. Раньше и у нас в царской армии такой порядок заведен был.
   – Ну и что?
   – Неплохо бы его и в Красной Армии восстановить.
   – Ну, ты даешь, Николай, – скептически усмехнулся Павел. – Это какую же газету надо издавать, чтобы фамилии всех убитых печатать. Для одного нашего батальона «Красной Звезды» не хватит. А для всего фронта?
   – Батальон! – вскидывается Махтуров. – Че ты к названию цепляешься? На фронте редкая дивизия четыре-пять тысяч штыков насчитывает, а бывает, что и тысячи не наберется, как у тех, кого мы сменили. А у нас в батальоне две тысячи бойцов только переменного состава. Полнокровный полк.
   – Наш батальон – особый. Вообще-то штатное расписание штрафных батальонов – три роты. От силы – четыре. В других так и есть.
   – Потому и особый, что штрафные полки и дивизии создавать нельзя. Что тогда о Красной Армии думать будут? Ну, а батальоны – куда ни шло. В любом стаде шелудивая овца найдется. Они и у немцев есть.
   – Ты к чему клонишь – не врублюсь я что-то?
   – Мозги есть?
   – Допустим.
   – Если есть, тогда напряги: если у немцев на убитых со всего фронта места в газете хватает, а у нас «Красной Звезды» мало, чтобы потери одного нашего батальона разместить, то что это, по-твоему, значит?
   – А ты закономерность боевых действий помнишь? При наступлении потери обороняющихся и наступающих составляют один к трем, один к четырем.
   – А когда они нас в сорок первом и сорок втором перли, тоже, скажешь, потери вчетверо против наших несли? Знаешь, сколько нас под Вязьмой полегло? Три армии! А под Киевом? Весь фронт вместе с Кирпоносом…
   – Ты это сейчас только смикитил или во взводе уже успел с кем-нибудь поделиться?
   – Не с кем во взводе уже делиться. Под одной глухой деревушкой в сорок дворов почти полтысячи душ положили. Если за каждый хутор по полтысяче мужиков класть, то, сколько же их положить придется, пока до Берлина дойдем…
   Павел поднялся из-за стола, скомкал газету и, пройдя к печурке, сунул ее в топку.
   – …Кто домой вернется? Если по твоей статистике, то на батальон Нинок и Валек по одному здоровому мужику и по три калеки придутся.
   – Хорош, Николай, с такими настроениями в окопах не выживают. Домой ты вряд ли вернешься.
   – Я в порядке. Подыхать только, как Маштаков, не хочется.
   – Что за шум, а драки нет! Вы что, славяне, ордена делите? – в распахнувшейся двери появляется Заброда. – Давай, собирайся, Колычев. В штаб. Боровицкий вызывает.
   – Что за срочность такая. Недавно же у комбата были…
* * *
   Боровицкого одолевала простуда. Он кутается в наброшенную на плечи шинель, часто смаргивает, борясь с горячечной резью в сухих глазах. Предложив Колычеву и Заброде присаживаться и перекуривать, ожидая запаздывающего Упита, достает из ящика письменного стола бумажный пакетик и, свернув желобком, высыпает в рот какой-то порошок, запивает водой.
   В кабинете начальника штаба, кроме него, двое усердно скрипящих перьями писарей. Сухорук, как стало известно, во второй половине дня отбыл для оперативного управления боевыми действиями рот Трухнина, Харина, Наташкина и Кужахметова. Они вели трудный затяжной бой, исход которого на час выезда начальника штаба был пока неясен.
   Встретив Упита укоризненным, поверх очков, взглядом, Боровицкий замечания, однако, не делает. Начинает торжественно:
   – Товарищи офицеры! Приказ на наступление командованием отменен. Свою задачу батальон выполнил и отводится в тыл на отдых и доукомплектование в район лесопункта, что находится в семистах метрах северо-восточнее кордона лесника. Прошу отметить на картах, – Боровицкий снял и протер очки носовым платком, лежавшим поверх папки с документами. Командиры рот потянулись к планшеткам, зашелестели картами. – До кордона лесника часов пять-шесть пешим маршем. Порядок выступления. Головной идет рота Заброды, потом Колычев и Упит. Время выхода – восемь ноль-ноль. По прибытии, к шестнадцати ноль-ноль, представить мне списки и боевые характеристики на отличившихся штрафников для направления их в Военный совет фронта. У меня все. Вопросы есть?
   – Вот всегда у нас так: с утра – наступать, к обеду – отдыхать, а вечером снова к чему-то готовиться, – всплескивает руками Заброда. – Хорошо, хоть Новый год наш будет.
   Наверно, забыл, что рапорт собирался писать.
   Павел почему-то об убитых вспомнил. Руки до них не дошли. Последние почести не отданы. Лежат погибшие на поле боя не погребенные. Он собирался зайти к комбату, спросить разрешения на захоронение бойцов своей роты. На завтра. Вместо охраны штаба. Теперь поздно.

   Когда вышли из кабинета, Упит легонько придержал его за рукав шинели.
   – Ты представления на штрафников как писать собираешься – на всех или выборочно?
   – Я уже написал. По три человека от каждого взвода. А что?
   – Комбат предупредил, чтобы я бумагу зря не переводил. Сказал, чтобы писал на десятерых, а Сухорук пятерых вычеркнет. Пятерых от роты, по их мнению, достаточно для того, чтобы вселять веру в тех, кто стремится к свободе и честной жизни.
   – Какого же черта всуе законы писать, если их не хранить?!
   Упит пожал плечами.
   И в это время с улицы в коридор вошел старший оперуполномоченный «Смерша» старший лейтенант Андрианов. Увидев Колычева, направился прямо к нему.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация