А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "В прорыв идут штрафные батальоны" (страница 20)

   – А где Витек? Тимчук? Как они?
   – Витек при делах, дежурный по кухне, – под кухней Богданов подразумевает обеспечение ужина для Колычева. – А Тимчука ротный отправил во взвод к Маштакову. Кончилась для него лафа, вместе со всеми теперь в бой ходит.
   – А чё там сзади нас копают? Не знаешь?
   – Пулеметы нам в спину ставят. Комбат грозился, что всех перестреляют, если завтра кто назад побежит. И первого – ротного, если Маленичи не возьмем.
   – Про пулеметы – правда, что ли? – не поверил Имашев.
   – А то! Иди, посмотри, – пренебрежительно фыркнув, посоветовал Богданов. – Комбат сказал, что взвод охраны туда поставит.
   – Сачкова, что ли?
   – Сачкова.
   – Я видел, как он в бою на ротного наскакивал. Орал, что всех перестреляет.
   – Ты вообще откуда родом?
   – Я? Из Караганды.
   – Чучмек, значит? Баранов пас…
   – Почему баранов? Я на шахте работал, уголек рубал.
   – А в штрафной за что попал?
   – Мало-мало ураза байрам отмечал. Прогулял смену.
   – Ты же мусульман. Мусульманам запрещено.
   – А я среди русских вырос. У меня все друзья русские.
   – По-русски без акцента шпаришь. Не подумаешь даже, что чучмек.
   – А что значит чучмек?
   – У нас так всех азиатов зовут. Чучмеки бестолковые…
   Помолчали.
   Из темноты доносится приближающийся дробный топот ног по траншее. Это командир отделения Огарев ведет группу бойцов на смену наблюдателям и боевому охранению. Среди них Дробязко, Новиков и рецидивист Басмач – Карнюшкин, Все из отделения Имашева.
   – Что случилось? Заснул, что ли? – обеспокоенно спрашивает Огарев, подсаживаясь к Имашеву. Грохотов его не предупреждал, что ротный в траншее с проверкой находится, и он недоумевает, подозревая неладное со своим бойцом.
   – Нет.
   – А что там ротный делает?
   – Мертвяков фрицевских считают. Про офицера ихнего что-то говорили. Кажись, разведку за языком послать хотят.
   Огарев быстро смотрит на Богданова.
   – Ты в курсе?
   – Офицер там лежит. Ротный думает, что за ним ночью обязательно приползут. Засаду хочет устроить.
   – А кто в поиск за языком поползет? – встрепенулся Дробязко. – За это ведь освобождение полагается.
   – За добровольцами в первый взвод послали.
   – Я тоже доброволец. Хочу за языком.
   – Остынь, хохол! – останавливает Дробязко Новиков. – Разведчик из тебя… Ты чё? Твое дело цинки Литвяку подтаскивать. Не смеши, а!
   – Меня ротный знает. Я пойду!
   – Иди, иди! У хохлов голова до обеда только работает…
   – Тимчук говорил – Сачок бузу затеял! – вдруг припомнил Дробязко. – На ротного накапал. Будто мы бока отлеживали, а он нас нарочно в атаку не поднимал. Сам командовать хочет.
   – Тима один раз в бой сходил, с перепугу еще не отошел. Штаны на ветер просушить вынес, парашу пустил!
   – Сачков, Сачков! – подлил масла в огонь Богданов. – Потому комбат против нас пулеметы и выставляет.
   – Командир из него… Пистолетом только махать… Ротный с первого дня воюет, толк знает.
   – Не нарвался он на Штыря или Кныша. Они на него давно зуб точат. Отмахался бы уже!..
   – Ша-а, братва. Кончай базар, – будто защищаясь от удара, выставляет перед собой растопыренные пятерни уголовник Карнюшкин. – Вы чё – по особистам соскучились? Я видел – не видел, слышать – не слышал. Мне они ни к чему. Я помочиться на этот момент отстал. А вы как хотите.
   Огарев, спохватившись, гасит не на шутку разыгравшиеся страсти, командует бойцам подъем. На смену Имашеву остается Дробязко.
* * *
   Когда дверь от грубого толчка распахнулась и в блиндаж с шумом ввалилась группа бойцов с оружием в руках, Павел с Грохотовым и связными как раз заканчивали позднюю вечернюю трапезу. За столом произошла немая сцена. Трое из пяти бойцов были блатняками из ближайшего окружения Сашки Ростовского, включая его самого, собственной персоной выступавшего впереди Махтурова. Такие вот добровольцы в поиск за языком.
   Молча выматерившись про себя от досады, Павел уставился вопрошающим взглядом в непроницаемое лицо Махтурова.
   – Ты кого привел?
   – Добровольцы.
   – На ту сторону, что ли? Я сказал – самых надежных!
   – Ну.
   – Чего ну? Драпанут, и след простынет.
   Махтуров, потемнев, выдавил желваки на скулах.
   – Эти не драпанут. Если хочешь – сам с ними пойду.
   – С каких пор ты к ним верой проникся? – Закусив удила, Павел уже не думал и не заботился о том, что не пристало ему выяснять отношения с подчиненным командиром на глазах у бойцов. Какая-то чуждая неосознанная сила подмывала его на резкость и грубое слово. Наверно, это страдало его ущемленное самолюбие. Не ожидал он такого подвоха от Махтурова.
   – Не гони пургу, ротный! – выступил вперед Ростовский. – Ты нас в бою видел? Мы первыми в окопы к фрицам ворвались и пулемет вместе с Махтурычем закидали. Я двух гитлерюг в траншее завалил. Махтурыч знает.
   – Штрафник Краев, – поднимаясь из-за стола и надвигаясь на солдата с недвусмысленным угрожающим видом, потребовал Павел. – Сначала доложите как положено о цели прибытия, а когда разрешу – разговор вести будете.
   В блиндаже все притихли, почувствовав назревающий скандал. Павел услышал, как за спиной, швырнув в сердцах ложку, двинул, поднимаясь, стулом и пошагал в дальний конец Грохотов.
   Краев, не дрогнув, выдерживает напор Колычева, тянет замедленно, с усилием руку к ушанке, но, подстегнутый требовательным взглядом, подтягивается, добавляет руке четкости.
   – Гражданин ротный, штрафник Краев прибыл для выполнения боевого задания по взятию языка.
   Павел берет себя в руки. Чем, собственно, не устраивает его Краев с дружками? В самом деле думает, что побегут к немцам? Чепуха. Это он зря, по вздору. Ни к каким немцам урки не побегут.
   Но тогда что? Да, есть приказ, запрещающий посылать в разведку штрафников из числа уголовных элементов. И Махтурову этот приказ известен, да и уголовникам тоже. Пожалуй, в этом суть.
   – Ротный, – почувствовав перемену в настрое Колычева, заторопился Краев. – Вот мы трое, я, Кисет и Барыга, – мы по соннику привычные работать, нас ни одна собака не учует. Лучше нас никто не сработает… Без понтов.
   – А фамилии у них, Краев, есть? Или они с кличками на свет народились?
   – Ну, Кол один и Данилин. Чё фамилии-то? У нас их по нескольку штук на каждого. Мы дело предлагаем.
   Противясь себе признаться, Павел в глубине души все же сознает, что, будь на то одного его воля, уговаривать его бы не пришлось. Если исходить из здравого смысла, а не из приказа, и думать о пользе дела, то посылать за языком надо уголовников как обладающих для этого соответствующей практической подготовкой. То есть идти на нарушение приказа, четко представляя, на что идешь. Приказ не может охватить всего многообразия конкретных ситуаций, но в отличие от правил, где допустимы исключения, исключений, к сожалению, не допускает. Но будь что будет.
   – Не сомневайся, ротный. Сработаем в чистом виде. Ты лучше, пока мы ползаем, ксиву пиши, чтобы справилы об освобождении нам выдали.
   – Ладно, – уступает Павел, хотя отдает себе отчет, что делать этого ему все-таки не следует. В случае неуспеха самодеятельность с разведкой ему даром не пройдет. – Пойдете втроем или еще двоих для прикрытия выделить?
   – Втроем. Мы за себя в ответе. За других не знаем.
   – Хорошо. У вас есть два часа на сборы и отдых. Выполняйте.
   – Только на честняк играем, ротный, – оборачиваясь от двери, условливается Ростовский – Краев. – Если фрица притащим, чтобы ксивы готовы были. Резину тянуть не будешь.
   – Если языка возьмете, даю честное слово – лично за вас перед комбатом ходатайствовать буду.
   – Смотри, ротный, заметано. При свидетелях.
   – Красноармейские книжки оставьте взводному. Никаких документов, кроме медальонов, при себе не оставлять. Немцы обычно обвязывают трупы веревками и тянут их за собой. Лежите и ждите. Если не получится взять сразу – можно обрезать веревку. Не поймут – приползут снова.
   Через два часа три тени выбрались из окопчика наблюдателя и, перебегая до ближайшей гривки кустарника, там пластались. Когда взлетела осветительная ракета, под гривкой никого не было.
* * *
   До полуночи в роте продолжались подготовительные работы к утренней атаке. Звонили из штаба Боровицкий и Сухорук, приходили с докладами взводные. Готовя строевую записку, Колычев вывел окончательную цифру потерь: сорок семь человек убитых, восемьдесят пять раненых. Ровно полроты. И хотя цифра потерь не стала для него неожиданностью, но подтолкнула к невеселым размышлениям о завтрашнем дне. Завтра наверняка будет похуже. Кто кого, без вариантов.
   Но чем бы Павел ни занимался, мыслями он постоянно возвращался к высланной разведке. Несколько раз он выходил в траншею, вглядывался и вслушивался в то место, где должны были находиться его разведчики. Но там было все тихо.
   Не заметно было никакого беспокойства и движения и в окопах у фашистов. Только ракеты с равными промежутками зависали над нейтралкой. Опасаясь ночной вылазки, немцы старательно освещали склон. Но пулеметной стрельбы не вели. Только светили.
   Тишина почему-то тревожила. Хотя, казалось бы, наоборот, должна была успокаивать: по крайней мере не обнаружены. Так и не дождавшись результата, незаметно задремал, сидя за столом.
   Вернулись разведчики в три часа ночи. Ввалились в блиндаж ротного злые, продрогшие, в извоженных грязью шинелях и сапогах.
   – Пустышку, мы, твари, вытянули, – сумятясь неудачей, стал докладывать Краев. – Ни одного гада не удалось выудить. Сидят в окопах, матерятся, а вылазить – не вылезают. Видать, до фени им трупняки. Вон Барыга последнего мертвяка совсем под носом у них блочил, слышал, как матерятся, а за бруствер не вылезают.
   – А ты где, Краев, по-немецки понимать научился? – со скрытой иронией спросил Павел. Он был даже рад, что кончилось все именно так, без шума и огласки, что поначалу пропустил сообщение Краева о Барыге, действовавшем перед самым носом у фашистов.
   – Да нет, ротный, мы по фене ботаем, а по-ихнему не волокем. Но все равно понятно, что лаются, друг друга кроют.
   – А это у вас что? – показал глазами Павел на оттопыренные карманы шинелей и выпиравшие бугорки на груди.
   – Мы, ротный, пока около мертвяков лежали, ранцы ихние поблочили. Жратвы у них там от пуза – и консервы, и галеты, и бацильное дело. И фляжки со шнапсом у каждого на поясе. Барыга сначала хотел двоих-троих обшмонать, для согрева. Ну, а после мы уж всех до последнего взяли…
   – Ранцы? Они что – в ранцах в атаку шли? Ерунда какая-то.
   – Ну, так, а где ж бы мы тогда взяли, – развел руками Краев, начиная и сам с усилием что-то соображать, чего раньше не сообразить вроде нельзя было, но не сообразил.
   – Странно. И не ранцы вас потрошить посылали. Баки мне забиваете.
   Шевельнулось недоброе предчувствие.
   – Ранцы мы между делом, ротный. Если б появился кто – захомутали бы гада. А так… Не пустыми же назад ползти. Мы и ксивы все их позабирали. Вот, смотри. – Краев суетливо полез за пазуху рукой, извлек из нагрудного кармана несколько солдатских книжек и протянул их Павлу. Пошарив в боковом кармане брюк, достал и присовокупил к ним какой-то значок, показавшийся Колычеву немецким орденом. – Ты, ротный, нам верь. Куда хошь кинемся, только скажи.
   – Говоришь, Барыга под самую траншею ползал? – Павел только теперь осознал смысл слов Краева о том, что напарник блочил последнего мертвяка под самым носом у фашистов: мины! Значит, не ставили и не ставят.
   – Ну. Говорю же – верь.
   Павел отмахнулся рукой.
   – Ладно. Идите отдыхайте. Тебя, Краев, я знаю, а фамилии Кисета и Барыги записать надо. Если не ошибаюсь, Колодин и Данилов.
   – Так точно.
   – Все. Свободны. Альтшулера ко мне пошлите из второго взвода.
   – Есть Альтшулера из второго взвода.
   Альтшулер не еврей, за которого он, по понятным причинам, предпочитает себя выдавать, а немец, немецким владеет в совершенстве. Вместе с ним стали рассматривать солдатенбухи. Альтшулер переводил, а Павел делал выводы.
   Все солдаты одного батальона. Обратил внимание на возраст. Один тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения, а остальные в период с тысяча девятьсот девятого по тысяча девятьсот шестнадцатый годы. Возрастные. Значит, Маленичи обороняет либо один батальон пехоты, либо убитые – спешно переброшенное подкрепление, поскольку в атаку подняты с колес в ранцах, другого объяснения наличия ранцев на убитых не видел.
   Всего солдатских книжек девять. Кроме них, двадцать одно письмо и десятка три фотографий. Письма и фотографии Павел оставил без внимания. Пусть ими контрразведка занимается. А вот значок члена национал-социалистической партии рассмотрел с интересом. Раньше видеть не доводилось. Удивил номер – четыреста тридцать два семьсот тридцать девять. Почти полмиллиона. А в газетах писали, что Гитлера поддерживают только деклассированные элементы и уголовники.
   Немецкие марки тоже не в диковинку. А вот купюры с полуобнаженными женщинами не знакомы.
   – Это что, тоже деньги?
   – Это финские, – с уверенностью знатока определяет Альтшулер. – Я в финскую воевал, видел такие. Наверно, солдат в Финляндии служил, а потом сюда перебросили. Ерунда все эти бумажки, гражданин старшина. Вы бы лучше у Краева банки две консервов да фляжку шнапса забрали. А то эти урки сейчас обжираются, а у нас кишки баландой промыты. У фрицев и консервы особенные, с ключиком. Повернешь ключик – и пошла химическая реакция, сами собой подогреваются. Вот бы нам с вами сейчас по баночке съесть. Правду говорят, что на войне в первую очередь хорошие люди гибнут. А эти паскуды, как дерьмо в проруби, сидят себе сейчас, обжираются…
   – И все-таки, Альтшулер, ты не чистый немец, есть в тебе что-то еврейское, – выслушав его вкрадчиво-обходительный монолог, заметил Павел.
   Альтшулер коротко хохотнул.
   – Мать наполовину еврейка, – признал.
   Павел разбудил связиста, спавшего в обнимку с аппаратом, приказал вызвать штаб. Ответил мятый спросонья голос Боровицкого. Павел доложил о том, что произвел ночную вылазку, добыты документы. Что с ними делать?
   – В штаб. Немедленно. Вместе с переводчиком, – затребовал Боровицкий.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [20] 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация