А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "В прорыв идут штрафные батальоны" (страница 19)

   – Всем в укрытие! – командует Павел.

   Глава третья

   Гитлеровцы перенесли артогонь вправо, на роту Упита. Минометы вообще смолкли. Только пулеметчики продолжали злобствовать, поливая штрафников свинцом из пяти или шести стволов. Готовясь к отражению контратаки, бойцы приспосабливались к стрельбе с тыльной стороны траншеи, сооружали защитные укрытия для себя и пулеметов.
   Прихватив с собой Богданова, Павел выбрался из блиндажа в траншею, забрался в немецкое пулеметное гнездо. Припав к окулярам бинокля, прошелся глазом по всему склону от окопов до берегового среза, пытаясь уяснить для себя просчеты, допущенные в ходе боя обеими сторонами. В особенности свои. Полроты его лежало по всему истоптанному, изрытому воронками пространству. Многих он не успел узнать совсем, даже пофамильно, и не узнает уже, вероятно, никогда. Помнил только итоговую цифру в составляемых строевках. Но причастность к судьбе тех, кто темнел сейчас серыми коченеющими бугорками на грязном снегу, не оставляла его. Много бугорков, кучно лежат.
   Уже отрываясь от бинокля, уловил какой-то слабый промельк, задетый краем окуляра, что-то вроде живого неясного движения по закрайку. Присмотревшись, различил фигуру солдата, тяжело, с натугой ползущего в направлении окопа. Вернее, это были два солдата в сцепе. Один, продвигаясь на правом боку, тащил за собой второго, раненого, прихватив того под мышку левой рукой.
   – Взводного ко мне! – оборачиваясь к тройке штрафников, которые оборудовали за его спиной пулеметное гнездо, но уже в сторону фашистов, приказал Павел и протянул бинокль Богданову: – Ну-ка взгляни!
   – Да это же Мамазин, ротный, – возбужденно присвистнул Богданов. – Вот дает баба! Я думал, что она по ночам только мужиков выручает. По женской части… А она, глянь, – рогом упирается. Как баркас прет.
   – Егор! – позвал Павел появившегося Грохотова, жестом приглашая к месту обзора. – Выдели человека, пусть поможет санинструктору дотащить раненого.
   Уяснив, что требовалось сделать, Грохотов, мешковато развернувшись, выскакивает в траншею.
   – Зря ты, Богдан, на бабу бочку катишь, – вступился за санинструктора степенный и рассудительный первый номер пулеметного расчета, и Павел припомнил его фамилию – Литовченко. Он из тех, кто непременно вставит слово за обиженных. – Мамазин, Мамазин! – передразнивает он язвительно Богданова. – А она, может, через час тебя, лошака, или меня так же тащить будет.
   – А я чё? Я – ниче! – заменжевался Богданов, чувствуя по общему настрою, что и другим штрафникам вокруг Литовченко его обидное замечание в адрес санинструктора не понравилось. – Здоровая, говорю…
   – Анекдот в тему, мужики! – предлагает мировую второй номер Литовченко, быстрый в движениях, востроглазый и, видимо, смешливый солдатик. Хлопотливо обшлепав карманы телогрейки, он извлекает на свет смятую пачку немецких сигарет, раздобытую, вероятно, тут же в блиндаже, и, присев на корточки, выставляет ее в общий круг. – Значит, два куркуля, отец с сыном, денег немерено, задумали отправить на курорт своих благоверных. Но с условием: чтоб про все свои пакостные дела домой прописывали. Ну, уехали. А через несколько дней получают оба телеграммы. И в той, и в другой всего по одному слову – пиво. Что за черт! Ничего не понимают. Пошли искать понятливого. Тот сыну и объясняет: твоя, мол, пишет – приехала, изменила, вернусь, отчитаюсь. «А моя-то карга при чем? – спрашивает отец. – На нее только слепой позариться может». А толмач ему отвечает: «Точно, батя, угадал. Твоя так и пишет – попыталась изменить, все отказались». – И солдатик сам первым прыскает в кулак, заходится тоненьким козлиным смешком, который, несмотря на его заразительность, нисколько не трогает первого номера.
   – Вот и наша санинструкторша тоже на пиво работает, – переждав, как пустое, веселость напарника, скупо одобряет Литовченко. – Здесь у нее одно пиво, а домой вернется – будет другое. Здесь все лезут, а дома все отвернутся…
   Пронзительный вой мин – как отснятый кадр на лицах. Только головы поворачиваются выставленным ухом кверху.
   Секунда, другая… Грохот – и пласт земли обрушивается сверху. Разрывы следуют один за другим с небольшим перелетом позади окопа. Немцы вновь начинают обработку позиций штрафников. Следующая серия наверняка разорвется в траншее.

   – В укрытие! – кричит Павел и не слышит своего голоса. В ушах звон и плотная вата.
   Но солдаты и без команды, встряхиваясь и отплевываясь на ходу, бросаются к блиндажу.
   Пережидая налет в блиндаже, Павел вспоминает о санинструкторе.
   – Егор, ты послал человека за раненым?
   – Послал.
   Санинструктора Колычев видел лишь однажды, издали, в день прибытия ее в батальон. И когда она вскоре после окончания минометного обстрела появилась в траншее с сопровождающим солдатом, едва сдержался от нескромно проявляемого интереса.
   Плоское, совершенно безбровое лицо, низкорослая, то ли бурятских, то ли якутских кровей, плотно сбитая, она стояла перед ним на коротких упористых ногах, в кирзачах, как кряж, вызывая ощущение физической крепости и мощи сродни той, что исходила от цыгана Салова. Говорила с шепелявым акцентом, смазывая шипящие звуки в окончаниях слов.
   – Товарищ старшина, там раненых много. Я их одна не успею перетаскать. Кровью изойти на морозе могут. Я двенадцать человек в траншее сложила. Там лежат. Один уже помер. Теперь, может, еще есть. Что делать? И бинты кончились. Сумка пустая. И транспорт нужен. Вывозить нужно.
   Колычев ее понимал, но и свои возможности тоже. Что он может? Выделить людей? Но с минуты на минуту ожидается контратака противника, каждый человек в окопе на вес золота. Поколебавшись, все же распорядился:
   – Егор, выдели пару мужиков, пусть помогут старшине эвакуировать раненых. А насчет бинтов и транспорта доложу комбату, как только связь появится.
   Связисты – двое солдат в истерзанных, исполосованных грязью маскхалатах, видимо, пришлось поползать на животе, – и вправду оказываются легкими на помине. И пока один из них возится с подключением аппарата в блиндаже Грохотова, Колычев сидит рядом за столом, продумывает варианты доклада. В зависимости от того, кому: комбату или начальнику штаба. Кто будет на проводе?
   Связь долго не появляется.
   – Первый! Первый! Я – Девятый. Ответь! – взывает в трубку телефонист и смущенно, испуганно поглядывает на Колычева: только что ведь была.
   Но Первый упорно не отзывается.
   Где-то наверху, совсем рядом, ухает глубинный взрыв. Блиндаж встряхивает, пол отзывается мелкой дрожью. Снаряд артиллерийский. Семидесятипятимиллиметровый. Что это – налет? Контратака? Все замирают в напряжении, ожидая, последуют ли за разрывами крики наблюдателей в траншее. Но снаружи доносятся только грохот и треск разрывов. Значит, налет. Будут с полчаса обрабатывать и только потом полезут. Наконец появляется связь.
   – Товарищ старшина, командир батальона на проводе, – протягивает ему трубку телефонист, счастливый оттого, что не виноват, не по его вине пропадала связь, и претензий к нему быть не может.
   Приложив трубку к уху, Павел слышит сквозь шорох и треск помех твердый, требовательный голос Балтуса.
   – Колычев? Слушаешь? Доложите обстановку, комроты. Что у вас там происходит?
   – Занял первую линию, товарищ майор. Нахожусь в двухстах метрах от дороги на Маленичи. Противник ведет артиллерийский и минометный огонь. Ожидаю контратаку. Требуется пополнить боеприпасы, необходим транспорт для эвакуации раненых. Кончились индпакеты.
   – Сколько людей остается в строю? Потери, старшина?
   Вопрос о потерях – щепетильный, не совсем ко времени. Ответ на него Колычев предназначает на потом и потому осторожничает.
   – Уточняю, товарищ майор, и сразу доложу.
   – В каптерке портянки до одной на счету, а у вас люди. Сколько штыков в строю, комроты? Не темни!..
   – Не больше полроты, товарищ майор.
   – Уточните. Через двадцать минут жду ваш доклад. Ясно?
   – Так точно, товарищ майор.
   – Эвакуацию раненых начали. Ждите. Боекомплект к вам тоже направлен. Если не получите в течение часа – доложите. Соберите и приготовьте все, что есть трофейного.
   Напоминание излишне.
   – Сделано, товарищ майор.
   – Из окопов назад – ни шагу. За окопами для вас земли нет. Понял?
   – Так точно, товарищ майор.
   – Держитесь. К вечеру получите пополнение. Конец связи.
   Положив трубку, Колычев облегченно перевел дух. Все время разговора с комбатом он пытался понять, доложил или нет Сачков Балтусу о конфликте между ними, и если да, то в каком свете его представил. Но, похоже, Сачков комбату еще не докладывал.
   Ладно, у него есть двадцать минут в запасе. А за двадцать минут многое что может произойти. В том числе и со связью. Надо бы попрощаться с Титовцом. Дружбы большой между ними не возникло, но помощником ему бывший командир батальона был неплохим.
   Титовцу требовалась срочная операция. Крупный осколок разворотил ему бок, он ослабел, истек кровью. Жизнь уходила из него. Он еще боролся с подступающим беспамятством, но сознание меркло, ускользало. Кажется, он уже не понимал, где он и что с ним. Колычева он не признал.
* * *
   Балтус едва смирял клокотавшую внутри ярость. От былой командирской сдержанности, с которой он по обыкновению принимал вызвавших его неудовольствие подчиненных, не осталось и следа. Командующий армией рокотал в трубку: скрытность переброски батальона и внезапность атаки обеспечены, а боевая задача не выполнена. Маленичи не взяты, роты завязли в первой линии обороны противника. Командующий требовал взять Маленичи во что бы то ни стало. И доложить о выполнении приказа не позже двенадцати ноль-ноль следующего дня.
   Балтус повысил голос.
   – Я вас спрашиваю, товарищ командир роты, – почему понесли такие потери? Мне капитан Сачков докладывал – бока отлеживали, комроты?! А могли на плечах фашистов во вторую линию ворваться, взять Маленичи. И приказ был бы выполнен, и потерь бы таких не понесли. Так, Колычев?
   – Не могли на плечах, товарищ майор, – безучастным тоном отвечал Павел, сознавая уже, что никакие доводы его комбатом приняты не будут, в его глазах он виноват безоговорочно и своими возражениями лишь подстегнет раздражение начальства. – Немцы прижали нас к земле и отошли организованно, выставив прикрытия. После того как мой взвод совершил маневр и скрытно вышел фашистам во фланг, прикрытия мы перебили и первую линию взяли. А если бы поднял роту под пулеметы, как требовал Сачков, то вся она бы там легла, и ничего бы мы не взяли. И еще я контратаку отбил.
   Балтус прошелся по землянке, напряженно морща лоб. Видимо, пытался уяснить для себя, кто же из двоих прав: Сачков или Колычев?
   Павел осмелел.
   – И вообще лучше бы артиллерией помогли подавить огневые точки. Не сорок первый год, чтобы на пулеметы с голой грудью переть. Немцы только в ладоши не хлопают – валят нас кучами, как снопы.
   Это была дерзость сродни вызову. Балтус придержал дыхание, дернулся к Колычеву, вперил в него жгучий буравящий взгляд.
   – Что?!
   Павел не дрогнув выдержал взгляд: все равно терять нечего. И он не мальчик для битья.
   – Немцы, чуть запахло жареным, отходят, берегут солдат. А мы только и знаем что вперед! Вперед!
   – Не забывайтесь, комроты! Приказ двести двадцать семь для вас никто не отменял. Маленичи должны быть взяты батальоном. И они будут взяты. Я выполню приказ, даже если все вы там поляжете. А для того, чтобы вам легче было нейтральную полосу преодолевать, завтра выставлю позади роты взвод охраны с пулеметами. Так и объявите в роте. Трусов и паникеров расстреляют на месте. И тебе, Колычев, лучше там остаться, если в Маленичи не ворвешься.
   На Колычева смотрела каменная маска.
   – Вопросы есть?
   – Есть. Представления на отличившихся готовить?
   – Отличившихся?! – У Балтуса повело рот набок. Но странное дело, тон изменился, стал спокойнее, чем был. – Отличившиеся будут только после взятия села. Я думал, что это вам должно быть ясно и без моей расшифровки. И еще, старшина, запомните: не усердствуйте. Их не так много, тех, кто действительно заслуживает право на прощение прошлых ошибок и преступлений. И предоставлено оно будет только достойным. Мне сегодня доложили, что, пока штрафники пугливо прятались по воронкам, женщина – женщина, старшина! – санинструктор, не имеющая за своими плечами никакой вины, под этим самым огнем, который уложил ваших героев на землю, вынесла на своих плечах двадцать девять человек раненых. Вот и скажите мне, кого и чем я должен награждать, а кого наказывать. Не знаете?
   Павел промолчал. Не для того начальство задает вопрос, чтобы услышать ответ.
   – Еще вопросы есть?
   – Больше нет, товарищ майор.
   – Атака утром, идите и готовьтесь.
   На выходе из землянки лицом к лицу столкнулся с Корниенко, который тоже спешил по вызову комбата. После боя они еще не виделись, Колычев слышал только, что Федор жив, не ранен.
   – Комбат на уровне?
   – На уровне. Посоветовал мне остаться там, если завтра в Маленичи не ворвусь. Для поддержки Сачкова с пулеметами позади роты обещал выставить.
   – Черт! У меня две трети роты выбило, всего один взводный остался. Думал, и тех не наберется.
   – У меня не лучше. Тот же коленкор. Они из пулеметов полосуют, а накрыть их нечем.
   – Трехслойный настил, а сверху мины. Думал, не выберусь из проволоки. Как щетину бритвой солдат срезало.
   – Завтра похлеще будет. Поняли, что штрафники перед ними и наступать обязательно будут. За ночь укрепятся.
   – Бог не выдаст, свинья не съест, – тряхнул чубатой головой Корниенко, бодрясь.
   И непонятно было, кого больше, себя или Колычева, он таким образом утешить хотел.
* * *
   Потемну в роту прибыло обещанное пополнение. Семнадцать человек из штабной обслуги и недолечившихся пациентов санчасти. Всех, кого можно было, направил комбат в окопы. Передал и приказ: подготовить позади позиций роты три пулеметных гнезда.
   Колычев вызвал взводных.
   – Приказ комбата: оборудовать позади траншеи три пулеметных гнезда. В атаку утром пойдем на мушке у пулеметов Сачкова. Приказ объявить во взводах. Маштаков, Грохотов, Ведищев! Выделить людей для сооружения пулеметных гнезд. Приступить к исполнению немедленно.
   Все, кто находился в блиндаже, настороженно притихли, переваривая услышанное. Новость по душе никому не пришлась, но все отмолчались. Только Маштаков, многозначительно кашлянув, не утерпел обиды:
   – Лучше бы пэтээровцев подбросили…
   Выбирать места под пулеметные точки Колычев отправился самолично.
   Передовая жила обычной ночной жизнью. Немцы посвечивали ракетами, периодически общупывали позиции штрафников дежурными пулеметными очередями. Было черно и беззвездно. Штрафники себя никак не обозначали.
   Не успел Павел, вернувшись, возникнуть в дверном проеме блиндажа, телефонист протянутой к нему телефонной трубкой встречает:
   – Товарищ старшина, вас комбат уже два раза вызывал. Ругается. Вот, в третий раз требует.
   – Где ходите, командир роты? Почему связные не знают, где вы находитесь? – доносят до него провода недовольный голос Балтуса. – Почему я вас должен ждать? Ваши бойцы знают, что возврата в эти окопы для них не будет?
   Колычев не узнает комбата и не понимает. Навязчивая установка Балтуса на понуждение людей страхом расстрела ему неприятна и сомнительна. Ни повода подозревать штрафников в малодушии, ни смысла в угрозе карательными мерами он не усматривает. Скорее наоборот.
   – Так точно. Приказ во взводах объявлен.
   – Напомните еще раз. Те, кто действительно хочет избавиться от постыдного прошлого, завтра утром ворвутся в Маленичи. А остальных ждет позорная смерть. Немедленно оборудуйте пулеметные гнезда. Пулеметы добавят решимости трусам и паникерам выполнить приказ командования.
   Комбат бросает слова резко, отрывисто, прибалтийский акцент бьется в ушах. Колычев только слышит майора, но и не видя, отчетливо представляет его всего – напрягшегося, жестко сощуренного, необычайно возбужденного. Всего на нервах.
   – Пулеметные гнезда сооружаются. Я как раз этим и занимался.
   – Пополнение получили?
   – Так точно. Семнадцать человек.
   – Боеприпасы?
   – Пока нет.
   – Ждите. Разберемся. Еще вопросы есть?
   – Никак нет, товарищ майор.
   – Если в течение часа боеприпасы не поступят – докладывайте. Немедленно. Конец связи.
   Не снимая шинели, уселся за стол, где дожидался его Махтуров. Достал из планшетки карту, ткнул пальцем в обозначение населенного пункта.
   – Смотри, Николай. Вот наша завтрашняя Голгофа – Маленичи. Деревушка в сорок два двора. Половина разрушены. Значится как опорный пункт обороны противника, имеющий для нас важное тактическое значение.
   Махтуров, прихватив коптюшку, склоняется над картой. С минуту сосредоточенно всматривается в топографические знаки и обозначения, прикидывает. Павел следит за выражением его лица.
   – Хоть убей – не вижу тут никакого важного тактического значения. Куда ни кинь – болота, топь. И в глубь обороны – то же самое.
   – Да, с мозгами ротного уровня тут, пожалуй, мало чего рассмотреть можно, – легко соглашается Павел, потому что и сам недалеко в собственных оценках уходил. – Но нам с тобой дальше Маленичей заглядывать и не требуется. Вот смотри: здесь, у дороги, у них непременно дзоты должны быть. Место для них удобное. Согласен? А складки местности фрицы всегда на сто процентов используют. Они этому хорошо обучены. А вот здесь, за высоткой, у них наверняка полковая артиллерия скрывается. Слабое место обороны – отсутствие минных полей. Раз перед первой линией не ставили, то и перед второй вряд ли. А за ночь поставить не успеют. Так?
   – Вроде логично, если по лейтенантским мозгам, – озабоченно соглашается Махтуров. – Но все равно в толк не возьму: сегодня от трех рот половину положили, завтра добьем. Мы что – на оперативный простор выйдем?
   Но Колычев его уже не слушал, перехватившись внезапно осенившей его новой мыслью.
   – Вот что, Николай. Дуй во взвод, отбери пятерых человек – самых из самых. И – ко мне! Пошлем в ночную за языком.
   Махтуров удивленно двинул кустистыми бровями.
   – Давай, давай! – поторопил его Павел. – После все объясню.
   Махтуров собрался было что-то возразить, но передумал, быстро поднялся и направился к двери.
   Одновременно вернулись с позиции взводные. Колычев стал посвящать их в свой план.
   – Чует мое сердце, мужики, немчура ночью за своими покойниками похоронную команду пошлет. В этом деле они аккуратисты. Всегда своих убитых с поля боя выносят и хоронят. И на этот раз поползут. На нейтралке десятка полтора их трупов валяется, и среди них один офицер. Вот около него и засаду надо устроить.
   Ведищев его замыслом загорелся.
   – Это дело, ротный, мы враз обстряпаем. На него немало охотников найдется, если им еще справки об освобождении пообещать… Да я сам первый пойду. Я же разведчик. И люди у меня надежные имеются. Разреши, ротный!
   Но Павел его пыл охладил:
   – О тебе, Ведищев, речи быть не может. На тебе взвод. Как-нибудь без тебя обойдемся. Только тихо надо. Не выйдет номер – чтобы шито-крыто было. Тобой рисковать не могу.
   – Тайну в любом случае не сохранишь: выгорит дело – языка притащим, не выгорит – все равно не утаишь.
   – Береженого бог бережет, а не береженого – Сачков стережет. Понял?
   – Ладно, заметано. Но все равно зря. Я разведчик.
   Посовещавшись, Колычев с Богдановым и двумя взводными, Маштаковым и Ведищевым, выбрались в траншею. Маштаков пошел в свой взвод, а Колычев с Ведищевым, сопровождаемые Богдановым, прошли к ячейке наблюдателя, оборудованной на стыке основной траншеи с боковым ходом сообщения. Наблюдателем в ячейке был казах Имашев, невысокий, щуплый, но жилистый и выносливый боец, знакомец Туманова. Павел помнил его имя – Куангали.
   Боец тоже признал командиров. Поспешно отвернул поднятый воротник шинели, замер выжидательно, уступая Колычеву проход в окопчик.
   – Как немец, Куангали? – приветливо, как к старому знакомому, обратился к нему Павел. – Слышно чего на той стороне?
   – Тихо, бякиш-мякиш. Не слыхать… – чуть смущенно отзывается боец. Ему неловко от того, что он не знает и не может сообщить командиру того, что вроде бы должен знать, да вот не знает.
   В тесной ячейке втроем не разместиться, и Павел отсылает Имашева в траншею.
   – Разомнись там, погрейся. Мы тут без тебя пока понаблюдаем.
* * *
   Пока Колычев с Ведищевым рассматривают нейтралку, Имашев с Богдановым, присев на корточки друг против друга, разделенные проходом в окопчик, неторопливо перекуривают в рукав, прислушиваются к тому, о чем переговариваются командиры. Имашева вот-вот должны сменить, он ждет смены караула и мыслями уже там, в протопленном блиндаже, с кружкой горячего чая на нарах. Ему кажется, что смена запаздывает. Поглядывая на Богданова, он вдруг вспоминает о приятеле.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 [19] 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация