А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Тайна Пушкина. «Диплом рогоносца» и другие мистификации" (страница 1)

   Владимир Козаровецкий
   Тайна Пушкина. «Диплом рогононосца» и другие мистификации

   Благодарность

   Эта итоговая книга не смогла бы состояться без участия, без помощи духовной и практической, многих, с кем, в той или иной степени, меня сводила жизнь – «что оказалась длинной» – на разных этапах моих почти 30-летних раздумий над судьбой и творчеством Пушкина. Моя благодарность им всем.
   Моему лучшему другу, поэту и мыслителю Валентину Лукьянову – бытие рядом с ним в течение многих лет, начиная с поры совместной армейской службы и вплоть до его смерти в 1987 году, не только формировало мои взгляды и определило мой выбор в жизни и мои приоритеты в литературоведении, но и оделило счастьем общения с большим талантом и мощным духом, масштаб которого многим современникам еще не очевиден – хотя я уверенно предсказываю: его признание не за горами.
   Моим талантливым друзьям, с которыми я начинал свой долгий литературный путь, – прозаику Анатолию Михайлову и уже ушедшим поэтам Александру Алшутову и Владимиру Ежову и художнику Анатолию Цюпе, каждый из которых не мог не внести в мой опыт духовного постижения Пушкина существенную часть своего, неизбежно отозвавшегося и в этой книге.
   Корифеям современной пушкинистики Александру Лацису и Альфреду Баркову, с которыми мне повезло успеть сблизиться при их жизни и памяти которых я также отдаю дань этой книгой.
   Академику РАН Николаю Петракову, чья книга «Последняя игра Александра Пушкина» стала для меня образцом научного подхода к анализу текстов и поступков поэта.
   Литературному критику Льву Аннинскому, чье стремление быть независимым и в отношении к Пушкину неизбежно делает нас союзниками.
   Моей жене, Вере Козаровецкой, ставшей первым терпеливым читателем и честным критиком моих статей, во всех их бесчисленных вариантах.
   Всем моим талантливым друзьям, которые поддерживали меня в казавшейся безнадежной борьбе за признание нового взгляда на жизнь и творчество Пушкина, – пушкинисту Владимиру Сайтанову и композитору и правозащитнику Петру Старчику; режиссеру Евгению Славутину и лингвисту Леониду Портеру, также недавно скончавшемуся; историку Сергею Дашкову и архитектору Наталье Пахомовой; прозаикам Виктору Гусеву-Рощинцу и Алексею Биргеру, Сергею Алову и Александре Спаль; бардам Владимиру Бережкову, Веронике Долиной и недавно ушедшему Виктору Луферову; замечательным современным ученым Ильдару и Таймазу Перевозским и Наталье Родиной.
   У нас не принято хвалить журналистов; между тем, окидывая взглядом недавнее прошлое, нетрудно заметить, сколь много было сделано для отечественной культуры за это 20-летие газетой «Московский комсомолец», главному редактору которой Павлу Николаевичу Гусеву я особенно благодарен: именно «МК» не только поместил развернутую рецензию на первое издание восстановленного мною текста сказки А.Пушкина «Конек-Горбунок», но и напечатал в одну из последних годовщин гибели поэта большой материал о дуэли и смерти Пушкина, после публикации которого в понимании этих событий спекуляции уже не могут иметь прежнего успеха.
   Именно журналисты сделали для меня возможным продвижение взглядов упомянутых классиков современной пушкинистики, и я благодарен всем им, принявшим в этом участие.
   Редакторам газет «Новые известия» и «Русский Курьер» – Сергею Агафонову и недавно скончавшимся Игорю Голембиовскому и Отто Лацису, открывшим дорогу моим первым крупным пушкинским публикациям.
   Редакторам: «Литературной газеты» – Юрию Полякову, «Литературной России» – Вячеславу Огрызко, «Независимой газеты» – Константину Ремчукову, «Новой газеты» – Дмитрию Муратову, проявившим нонконформизм и строптивую независимость от официальной пушкинистики при рецензировании и публикациях моих статей о Пушкине.
   Редактору журнала «Литературная учеба» Максиму Лаврентьеву, предоставившему страницы журнала для серии моих статей и для свободной полемики с пушкинистами.
   TV-каналам «Совершенно секретно» и «Культура», показавшим мои интервью и фильм о пушкинской мистификации со сказкой «Конек-Горбунок».

   Из поддержавших меня «можно составить город»; но я благодарен и пушкинистам, докторам филологических наук Валентину Непомнящему и Ирине Сурат, кандидату филологических наук Ольге Мельник и профессору Леониду Аринштейну, академику Николаю Скатову и составителю «Летописи жизни и творчества А.С.Пушкина» Надежде Тарховой – за их открытое, искреннее и непримиримое сопротивление высказывавшимся мною взглядам и положениям, заставлявшее меня исправлять ошибки, оттачивать аргументацию и постоянно искать строго научный подход при анализе пушкинских поступков и текстов.
   Мы знаем и слышим об этом со всех сторон: нельзя искажать историю. Но Пушкин – это наше национальное достояние, судьба и творчество Пушкина и есть наша настоящая, реальная история, и ее искажение столь же опасно, как и искажение истории страны. А потому я и впредь буду благодарен за любую помощь и поддержку в продвижении и утверждении современного, объективного подхода к изучению жизни и творчества Пушкина и за любую сколь угодно яростную критику моих взглядов: «пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность».
   В. Козаровецкий

   О литературной мистификации[1]

   Литературная мистификация является самостоятельным, синтетическим видом искусства.
   Литературная мистификация – коллективная игра, ведущаяся сразу и в жизни, и в литературе.
   Литературная мистификация тем интереснее, чем больше участников принимает участие в игре.
   Предметом успешной литературной мистификации может быть только значительное художественное произведение.
   Одна из главных задач литературной мистификации – скрыть ее причину.
   Литературная мистификация вводит в заблуждение большинство современников и, следовательно, допускает нарушения этики.
   Литературная мистификация всегда обращена в будущее.
   Мистификаторы, как правило, оставляют «ключи» для ее разгадки, но не оставляют прямых документальных свидетельств мистификации.
   Литературная мистификация требует сугубо аналитического подхода при ее исследовании.
   Литературная мистификация считается состоявшейся, когда она разгадана.
   Литературная мистификация становится тем значительнее, чем дольше остается неразгаданной.
   Настоящая литературная мистификация никогда не может быть разгадана «до конца».

   Пушкинская тайна

   Я… изыскивал истину с усердием и излагал ее без криводушия, не стараясь льстить ни Силе, ни господствующему образу мыслей.
А.Пушкин
   Единственное созидание – разрушение иллюзий.
В.Лукьянов
   Нет ничего возможнее невероятного.
В.Лукьянов

   I

   Кажется, ни у кого не вызывает сомнения: Пушкин – гений. Во всяком случае, у тех, для кого русский язык – родной. Мы все воспитаны на его сказках, на его стихах и прозе, он создал язык, на котором мы говорим, пишем и думаем – и даже если он создавал его не один, он был во главе этой литературы, задавал ей тон и направление. Он весь разлетелся на цитаты, строки из пушкинских стихов и его выражения – что называется, «на языке», на слуху, стали идиомами, элементами нашего языка и нашей культуры. Мы читаем и перечитываем его произведения в самом разном возрасте, каждый раз находя в нем отклик нашим чувствам и мыслям. Ну, а те, кто не читал Пушкина сверх школьной программы, вполне доверяют сложившимся представлениям о пушкинской гениальности и уважают его, не читая: Пушкин – гений, и все тут.
   Вместе с тем, несомненно, что есть в наших представлениях о Пушкине и некий привкус тайны, нечто, не поддающееся ни объяснению, ни определению, – и не потому ли количество книг, написанных и пишущихся о нем, таково, что в этом он уступает только Шекспиру – самому таинственному мировому гению. Если глубина большинства стихов зрелого Пушкина и поддается анализу, то главные его большие произведения до сих пор вызывают недоуменные вопросы: интуитивно мы ощущаем пушкинскую гениальность, но внятно ответить на вопрос, в чем она, не можем. В самом деле, ну что ж такого гениального в «Евгении Онегине», если понимать его так, как нам преподносят его в школе, с этой стандартной трактовкой Евгения Онегина как «лишнего человека» и «вечной, верной любви» Татьяны Лариной? Ну да, там есть замечательные стихи, кто ж их не помнит наизусть еще со школьной скамьи – «Зима! Крестьянин, торжествуя…», «Москва! Как много в этом звуке…», «Я вам пишу, чего же боле…» и т.п. И это все? А где же пушкинская мудрость? Где же писательская гениальность? Неужели следует принимать как кредо гения банальные сентенции вроде «Кто жил и мыслил, тот не может В душе не презирать людей…» или «Врагов имеет в мире всяк, Но от друзей спаси нас, Боже!..»? Образы в романе рассыпаются (это общее место у всех крупных пушкинистов), повествование оборвано, замысел неясен.
   В письме к Пушкину после публикации Первой главы романа А.А.Бестужев писал: «Дал ли ты Онегину поэтические формы, кроме стихов?» (Здесь и далее везде, кроме специально оговоренных случаев, выделенный полужирный курсив – мой. – В.К.)
   «Твое письмо очень умно, но все-таки ты неправ, – отвечал ему Пушкин, – все-таки ты смотришь на “Онегина” не с той точки…» Так, может, и мы смотрим на роман – и на Пушкина – «не с той точки»? Может, мы из-за этого до сих пор не поняли замыслов Пушкина и, воспринимая их воплощение только на интуитивном уровне, не можем добраться до истинной глубины его произведений, до пушкинской Тайны?
   «Нет загадки более трудной, более сложной, чем загадка Пушкина… Очень многое у Пушкина – тайна за семью замками», – сказал поэт Арсений Тарковский. Известный пушкинист Н.К.Гей писал: «Время убедительно показало, что сам феномен пушкинского творчества далеко выходит за пределы “окончательных” решений. Большие трудности возникают на уровне аналитических подходов, скажем, к “Медному всаднику”, “Борису Годунову”», даже к “Памятнику”, не говоря уже о пушкинской прозе. Казалось бы, все они исследованы “вдоль и поперек”, но вы чувствуете, что неведомое вновь отодвигается и нечто существенное, а может быть и главное, по-прежнему остается незатронутым… Объект исследования настолько труднодоступен, что общий результат здесь гораздо ниже, чем в работах о Толстом, Достоевском, Чехове… Природа пушкинских свершений остается невыявленной, “закрытой”…»
   Между тем А.И.Рейтблат в своей книге «Как Пушкин вышел в гении» (М., НЛО, 2001), подводя итог изучению поставленного ее заглавием вопроса, ответил на него так:
   «В переломный для русской литературы момент Пушкин использовал для приобретения известности и славы как уходящие в прошлое, во многом архаичные средства (поддержка дружеского круга и литературных обществ, покровительство власти), так и новые, связанные с появлением публики и общественного мнения (рецензии в периодике; вызывающее поведение как форма привлечения внимания; коммерческий успех и т.п.). Все это позволило Пушкину закрепиться на первом месте и стать к началу 1830-х гг. общепризнанным главой русской литературы».
   В этом перечне Рейтблата удивляет вторичность описываемых признаков. Уж если перечислять причины широкой известности Пушкина, то в первую очередь следовало бы отметить, с одной стороны, удивительно полное совпадение интересов молодого Пушкина, выразившихся в его стихах, и его поколения: «…Все не напечатанные произведения: Деревня, Кинжал, Четырехстишие к Аракчееву, Послание к Чаадаеву и много других были не только всем известны, – вспоминал впоследствии И.Д.Якушкин, – но в то время не было сколь-нибудь грамотного прапорщика в армии, который не знал их наизусть. Вообще Пушкин был отголосок своего поколения, со всеми его недостатками и со всеми добродетелями».
   С другой стороны Пушкин выделялся и тем, что писал звучно и выразительно, с небывалой до него живостью языка и необыкновенной естественностью стихотворной речи. В «РУСЛАНЕ И ЛЮДМИЛЕ» русская поэзия, может быть, впервые стала достоянием самых широких читающих кругов России.
   Своим ответом Рейтблат фактически отказывает Пушкину в истинной гениальности, хотя выбранные им временные рамки анализа давали ему и другую возможность. Да, поведение Пушкина, загадочность его характера действительно увеличивали его популярность. Но ведь «к началу 1830-х» были уже опубликованы не только его романтические поэмы, но и весь «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН», и «ПОЛТАВА», и «ЦЫГАНЫ», и «БОРИС ГОДУНОВ», и маленькие трагедии. Именно гениальность Пушкина – при всех прочих условиях, описанных Рейтблатом, – позволила Пушкину «выйти в гении» и в литературном, и в общественно-социальном плане: свою внешнюю необычность, исключительность Пушкин постоянно подтверждал исключительностью своего творчества, своей сущностной и всеобщей гениальностью. И, как показало время, в этой гениальности стержневым оказался его характер с неодолимой и постоянной страстью к мистификации, как в жизни, так и в творчестве.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация