А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Фомка-разбойник (cборник)" (страница 55)

   Записки помначкомпрома

   21 марта – 27 апреля

   Остров Беринга

   Вот когда для нас наступил новый год. Промысел кончился. Усталые охотники один за другим возвращаются из пустынных ухожей (охотничьих участков) в селение. Два дня дается на полный отдых. Праздник растягивается на неделю. Последними прибывают промышленники с дальних ухожей на южном берегу острова.
   Селение у нас одно, и сейчас собрались в нем все 45 алеутов-промышленников и 115 человек – их жен и детей. Если к этому прибавить два десятка нас, русских, то вот и все население острова. Куда меньше, чем в среднем столичном доме! А остров громадный – километров 90 длиной, площадью в 1665 квадратных километров – целая маленькая страна. Всю зиму мы были отрезаны от мира. Зимой были такие штормы, что ни один пароход не решился зайти в наши воды. Всю зиму мы не видались даже с нашими соседями – медновцами. Океан ревел страшно.
   Ревет и сейчас. Только что прибежал к нам в селение первый гость с Медного. Говорят, шлюпка высадила его в бухте Перегребной и пошла в обход, а он побежал через горы и тундру сообщить: едут, везут. Везут они драгоценный груз: за целый год наблюдения над жизнью медновских зверей.
   Смелые люди! В легкой парусной шлюпчонке пройти 26 миль по громадным волнам океана и без передышки – опять в путь! 26 морских миль – это самое короткое расстояние между островами: от северной оконечности Медного до бухты Перегребной. Перегребная находится на юго-восточном берегу острова Беринга, а наше село Никольское – на северо-западном его берегу. Шлюпке еще идти миль шестьдесят в обход острова. Ветер сейчас – норд-ост (северовосточный). Шлюпка пошла прямо на юг. Ей нужно обогнуть южную оконечность нашего острова – мыс Манати – и подняться за ветром вдоль западного берега.
   Тяжелые буруны беспрерывно бьют в борт, кидают шлюпку на скалы. Дошла ли она до мыса Манати? Миновала ли его каменистый риф? Укрылась ли от сильного ветра за высокими горами нашего острова?
   Это мы узнаем скоро – через сутки, если все благополучно.
   Но долго-долго будем ждать пловцов, если что-нибудь с ними случилось. И никогда не узнаем, где и как они погибли.
   Сутки тоже немалое время, когда знаешь, что жизнь людей в опасности. Сейчас небо темное, в сердитых тучах. Каждую минуту на нем может показаться страшное белое облачко, похожее на тряпку с рваными краями. Шторм грянет – и шлюпки нет.
   Вот почему я поминутно хожу смотреть на барометр. Барометр стоит низко. На хорошую погоду надежды нет.
   Стучат в дверь. Это Петр Березин, старшина промысла, по-здешнему – старшинка. Я показываю ему на барометр, делюсь своей тревогой. Но старшинка нисколько не верит барометру – машинке для предугадывания погоды.
   Старшинка спокоен. Он улыбается.
   Прошло два часа.
   Барометр падает. Ветер заметно усиливается.
   Мне это очень, очень не нравится.
   Вечер.
   С барометром что-то невероятное. В жизни своей не видал, чтобы так низко падало давление. Каждую секунду может разразиться ураган неслыханной силы. Конечно, шлюпка погибла.
   Старшинке не втолкуешь. Он по-прежнему спокоен. Говорит: «Порга ничего не будет: рога луны устрые».
   Алеуты во многих русских словах выговаривают «о» вместо «у» и наоборот.
   К ночи барометр еще упал. Будет что-то невообразимое.
   Мы со старшинкой пили чай. Вдруг стаканы зазвенели на столе. Я подумал: «Вот оно! Начинается».
   Но это был просто подземный толчок, легкое землетрясение. Они тут частенько бывают; алеуты на них не обращают внимания.
   Прилягу пока.
   Под утро старшинка меня разбудил. Я был уверен, что кругом тихо и в окно спокойно глядит луна. Погода прекрасная.
   А он говорит:
   – Плохо. Порга будет.
   Я посмотрел на барометр. Он значительно поднялся. Опасность, видимо, миновала.
   Я спросил старшинку, почему он ждет пурги.
   Он серьезно ответил:
   – Луна крен дала.
   Вот в такие приметы он верит всерьез, и его не разубедишь.
   Поговорили о том, где теперь наши пловцы. Решили, что, наверное, уже половину расстояния до нас прошли. Миновали самые опасные места; они у нас на юге острова. И я лег совсем успокоенный.
   А через два часа старшинка снова меня поднял и молча показал в окно.
   Было уже светло, но ничего нельзя было разглядеть за окном: пурга, снег крутит, крутит… В стены дома глухо ударяет ветер.
   Барометр стоял высоко.
   Алеуты правы. В этой удивительной стране понимать барометр нужно не по-нашему. Здесь сталкиваются и переплетаются все воздушные течения океана. Здесь место, где зарождаются циклоны. И никогда не знаешь, что выкинет погода через час. О медновцах никто из нас ни слова. К чему?
   Вот уже вторые сутки никто из нас не выходил из дому: шторм. За стенами дома невероятный грохот и гром. Дом качается. Такое ощущение, что его сорвало с земли и мчит куда-то по воздуху.
   От шлюпки теперь не соберешь и щепочек. Больно думать о погибших.
   В шлюпке их было человек пять. Все алеуты. Были среди них старики, очень опытные мореходы. Они не раз уже совершали такие весенние поездки с острова на остров и за это пользовались почетом и уважением. Здесь особенно чтят людей отважных и вместе осторожных. Только таким и удается проскочить весной с острова между двумя штормами.
* * *
   Четвертые сутки. Вчера шторм кончился. Мы с Андрианом снаряжаемся в объезд ухожей. Моя обязанность – проверить, все ли юрташки в порядке. Юрташка – это домик промышленника.
   Андриан – по-настоящему Андриан Пафнутьевич Невзоров – промышленник первой руки. Он, как все алеуты, лицом смугл, волосами черен, одет в робу – синюю американскую спецодежду. Чертами похож не то на эскимоса, не то на индейца. Он самый сильный человек на острове и один из первых промышленников. Дружба у нас с ним большая, испытанная в разных трудностях. Мне все хочется поговорить с ним о медновцах, но он молчалив.
   Все население опять за работой. Чинят шлюпки и рыболовные снасти. Сегодня с утра несколько шлюпок вышло в море за треской.
   Трески тут так густо, что таскают ее из воды голыми крючьями, без всякой наживы. Крючья привязываются к поводку с грузилом. Поводок кидают за борт и дергают. Бывает, сразу садится на крючья по две, по три рыбины, каждая весом в несколько килограммов. Вдвоем-втроем за два часа можно накидать полную шлюпку рыбы.
   Впрочем, алеуты треску и за рыбу не признают; ловят и едят ее только весной, когда выходят все их запасы более вкусной рыбы.
   Что-то кричат с берега. Надо пойти посмотреть.
   Медновцы прибыли, те самые; оказывается, шлюпка цела, и никто не погиб. Они тоже заметили в ту ночь, что луна крен дала. Сейчас же зашли в бухту, вытащили лодку на берег и сами спрятались в пещере. В этой пещере они и переждали шторм. Трое суток сидели почти без пищи, и все-таки хватило сил столкнуть лодку в море и добраться до нас.
   На следующий день мы с Андрианом выехали в ухожи.
   Поездка по острову в это время года почти что удовольствие. Тундра еще мерзлая. Сидишь верхом на узких санках – нартах, и быстро мчат тебя без дороги по твердому ровному насту лихие рысаки: если нет гор по пути, километров двадцать в час делают.
   Рысаки у нас известно какие: клыкастые, в лохматой шерсти и лают. Пять пар здоровых псов в упряжке, одиннадцатый – самый главный передовой – ведет всю упряжку.
   Нашего передового зовут Тулупах: тулуп – значит пес, и вправду шерстью похож на бараний тулуп.
   Андриан каюром – кучером. Я сижу позади него и совершенно спокоен: с таким каюром – как дома на печке. Собаки слушаются его замечательно, особенно Тулупах. Андриан не то что не ударит, никогда даже не прикрикнет на него.
   Едем. Я держусь за нарту, поглядываю по сторонам. Андриан посвистывает собакам, командует.
   – Ака! – скажет тихо, и Тулупах поворачивает вправо, и вся упряжка за ним.
   – Хуге! – Тулупах идет налево.
   – Прямо! – Тулупах прямо.
   Впереди поднимается тундра, надо разогнать нарту. Андриан тихонько, таинственно шепчет:
   – Ванька… Пшечь, пшечь! – Песец, значит.
   Псы ушки поставят и – ух! – рванут, залают, понесут со всех ног.
   А песца никакого и нет впереди.
   Песец – ванька по-нашему – от собаки без оглядки бежит. Собаки, конечно, за ним. Вот каюр и обманывает псов, чтобы дружней взялись.
   Ехали так, ехали – и заехали в скалы. Андриан слез: пошел поглядеть пасущееся стадо наших полудиких оленей.
   Сначала все шло хорошо: я посвистывал, командовал, собаки слушались. Но, на мою беду, попался нам ванька. Сидит в стороне на высокой скале и глядит на нас спокойно.
   Только я это подумал – ванька как тявкнет! Собаки увидали его и понеслись прямо на скалу.
   Кричу им, ору – куда там! Никакого внимания.
   Ну, думаю, сами всмятку, и от меня ничего не останется.
   Сам уж только за нарту держусь крепче. И голос перехватило.
   Ванька, видно, бывалый: и не думает бежать, сидит себе, тявкает, собак дразнит. Отлично знает, хитряга, что им не взлететь к нему по воздуху.
   Ух, несемся! Вижу, средство спастись одно: надо валиться с нарт. Все-таки меньше расшибешься.
   И как раз тут Тулупах стал заворачивать. Упряжные псы в свою было сторону – к песцу. Тулупах на них как рявкнет! Забыли и ваньку. Здорово его боятся и слушаются.
   Благополучно обогнули скалу, и Тулупах сам, без команды, опять взял прежнее направление: дорогу знает не хуже каюра.
   Андриана дожидались, где уговорились.
   Скоро и до юрташки добрались.
   Андриан крикнул по-морскому:
   – Майна!
   Собаки встали.
   – Вира.
   Тулупах подошел к нарте, остальные псы за ним, образовали полукруг и легли.
   Мы слезли с нарт.
   Юрташки промышленников стоят теперь занесенные снегом, пустые до осени.
   Кончив промысел, каждый промышленник обязан привести в порядок свое жилище: печурку смазать жиром, чтобы не ржавело железо, трубу снять и спрятать, отверстие в крыше заложить дощечкой.
   Вся посуда моется и тоже смазывается жиром от сырости. Алеуты-промышленники – народ аккуратный. Я объехал все девятнадцать юрташек и везде нашел образцовый порядок. В одной только юр-ташке полный разгром; разбросана вся посуда, жир с нее слизан, от свечек остались только крохи. Бесстыдники воры съели свечи.
   Это все ваньки. И как только они сумели пробраться в юрташку?
   Еще в каждом ухоже я проверял ванек: как живут, не надо ли им какой помощи.
   Смешно смотреть, во что превратились пушистые наши лисички, красавцы наши голубые.
   Линяют: шерсть подтерлась, побурела, пожелтела, свалялась вся в комья. Грязные ходят. Стыд и срам.
   Парочками ходят сейчас: самец и самка. Каждая пара выбирает себе участок, где будет выводить детенышей.
   Лучшие участки берутся с бою. Дерутся не только самцы с самцами, а и самки с самками – только шерсть летит.
   Уже начали норы устраивать. Кто старую подновляет, кто новую роет.
   Ничего живут ваньки, в порядке.
   Погода как раз простояла тихая, снежных вьюг не было. Весь остров мы с Андрианом объехали в шесть дней.
* * *
   Сегодня утром вышел на берег. Что такое? Вся лайда[41] завалена дохлой рыбой. И странные рыбины: круглые и надутые, как футбольный мяч, на груди присоска, как резиновое блюдечко: присасывается к плоским камням.
   Зовут рыбу эту здесь – мяконькая. Сейчас она стадами приходит к нашим берегам метать икру. Вымечет, обессилеет, и ее выхлестывает буруном на песок. Другая рыба как-нибудь справилась бы, ушла бы назад в море, а эта нет: наглотается воздуху – ее и вспучит. Выпустить воздух она не может – и дохнет.
   Иду по лайде, дивлюсь невиданной рыбе. В некоторых местах как возами ее навалено. И тут ваньки. Со всего острова собрались пировать.
   А бурун ходит здоровый.
   Вдруг мелькнуло что-то темное. Я успел заметить: голова. Здоровенная, круглая, как бочонок, звериная башка.
   Она исчезла, мелькнула широкая серобурая спина, ушла под воду, опять показалась. Похоже было, что там ныряет здоровый бычина.
   Я живо скинул с плеча ружье. Тут я никогда не расстаюсь со своей сильной американской винтовкой саведж.
   Я принялся корчиться и приседать; мычать и реветь, как бык. Если бы кто-нибудь увидел меня в эту минуту, наверно, подумал бы, что я с ума сошел.
   Зверь вынырнул близко от берега и сразу заметил меня. Он выставил из воды только голову и уставился на меня круглыми подслеповатыми глазами. Наверное, он услышал мое мычанье и принял меня за своего родственника.
   Зевать нельзя было: в один миг он мог скрыться и вынырнуть очень далеко.
   Я быстро прицелился ему позади глаза и выстрелил.
   Чудовище исчезло мгновенно. Вода взбурлила над ним и порозовела.
   Попал!
   До селения было недалеко. Я побежал за алеутами. Общими силами мы с трудом нащупали зверя баграми, накинули петлю из поводка и выволокли из воды.
   Этого морского зверя называют сивучом. Он похож на тюленя и на моржа. Мой – старый самец, секач – вытянул 640 килограммов – 40 пудов. Это еще не самый большой: бывают в 50 пудов и больше.
   Последние дни сивучи часто показываются близ острова. Они преследуют мяконькую и подвигаются за ней вдоль берегов.
   Алеуты бьют их из винтовок на мясо, из кожи делают подошвы, а из кишок – камлеек – непромокаемые рубашки.
   Сейчас получено радио: 10 апреля к нам вышел пароход из Владивостока.
   Писать больше некогда: к приходу парохода надо составить отчет за весь минувший год.

   27 апреля – 2 мая

   Остров Беринга
   Скоро и апрелю конец, а у нас все зима, глубокий снег. Но тише вьюги и штормы, тише гудит океан.
   Починили и спустили на воду катер, единственное наше моторное суденышко.
   Парохода еще нет.
   Каждый день океан выбрасывает на берег возы мяконькой. Но сивучей стало меньше: они уходят от нас на запад, к берегам Камчатки. Там их лежбище, там они будут выводить детенышей.
   Ваньки бродят по лайде, поедают выброшенную рыбу. Удивительно, до чего они осмелели: нисколько не боятся людей. Лежит себе прямо на дороге и ждет, чтобы человек его обошел. Шугнешь его – он нехотя поднимется, отойдет несколько шагов и опять ляжет.
   Точно знают, что время не промысловое и трогать их нельзя.
   В начале мая в норах у них закопошатся первые щенята.
   Вот и май.
   На лайдах уже другая рыба, не мяконькая, а мойва: мелкая, длиной до 18 сантиметров, из лососевых.
   Рабочие, алеуты и алеутки, человек десять, перебрались из Никольского в летнее село Саранное, в глубь страны.
   Из большого озера Сарайного вытекает в океан речка. Скоро из океана пойдет по ней в озеро метать икру нерка. У нас ее зовут красной рыбой. Видом, величиной и вкусом она походит на кету и семгу. Только мясо у нее красней – как кумач. Алеуты готовятся к ловле ее, перегораживают речку Саранную каменным забором.
   10 мая у северной оконечности острова замечены первые морские котики.
   Как в далеком Ленинграде ждут прилета первого грача, так мы на острове Беринга ждем котиков. Они зимуют на юге за тысячи километров от нас и своим появлением возвещают начало весны.
   Первыми прибыли старики самцы – секачи. Им лет по 8—12. Это крупные, пудов на 8—10, бурые звери с гривой на спине.
   Прибыв из далекого путешествия, они выходят на берег и влезают на камни. Лежат, величественно поглядывая по сторонам.
   Тут их лежбище.
   Каждый день прибывают новые и без ошибок выбирают себе те же камни, на которых лежали в прошлом году.
   Пришел наконец долгожданный пароход.
   Едва показался вдали его дымок, как всем народом мы высыпали на берег. Дали знать в Саранное, прибежали и оттуда.
   В двух километрах от берега пароход остановился и бросил якорь. Алеуты кинулись к шлюпкам.
   Но раньше чем мы успели добраться до борта, пароход выбрал якоря и повернул в море.
   Шлюпки вернулись на берег.
   Семь долгих, тяжелых месяцев вдали от мира, двести дней надежд, тоски, пять тысяч часов ожидания. Наконец вот он здесь, пароход, и… нет его.
   А ничего не поделаешь: ветер начал менять направление, начал загибать в берег. Того и гляди, перейдет в шторм.
   Нельзя пароходу в шторм у берега оставаться: с любых якорей сорвет и шваркнет о скалы.
   Пароход не уйдет, будет выжидать невдалеке.
   Но нам-то каково! Ведь бывает и так: угонит его шторм далеко от острова; запас угля в трюме ограниченный; если на много дней завернет шторм, уходит пароход совсем, так и не побывав у нас.
   Скверную провели мы ночь.
   К счастью, наутро ветер улегся. Пароход приблизился, шлюпки подошли к нему.
   Закипела работа: живей выгружать. Никто не знает, какая погода будет через час. С утра до ночи и с ночи до утра катер таскает кунгасы – маленькие баржи. Пароход привез строительные материалы, уголь, охотничьи припасы, продукты: муку, жиры, консервы, овощи, привез журналы, газеты, письма за десять месяцев. Кунгасы его разгружают, разгружают, разгружают…
   Чуть ветер – и стоп. Работа стала. Пароход отошел в море. Шлюпка на берегу.
   Ждут сутки, другие, третьи…
   Улегся ветер. Опять подходит пароход, мчится к нему катер. Разгружают, грузят, разгружают и грузят.
   Грузят мешки с драгоценной жатвой обоих островов – пушистые шкурки голубых песцов.
   Вот уже полмесяца, как подошел пароход, а погрузка и выгрузка все еще не кончена. Кипит работа.
   Писать некогда. Кончаю.

   21 мая – 20 июня

   Остров Медный

   Как я попал сюда, на Медный, – это целая история. Расскажу все по порядку.
   Погрузку наконец кончили. Пароход ушел. Вздохнули мы ему вслед и опять принялись за свои дела.
   В речку Саранную пошла из океана нерка. Пошла, пошла, гуще и гуще – успевай только выгребать ее из воды неводом.
   Я опять побывал в тундре – ванек проведать. В каждой норе родились, где только пара, где пяток, а где и десяток маленьких, голых, слепых щенят. Мать греет их и кормит, и лижет. Отец стережет нору и бегает на охоту.
   Ходил я еще на северное лежбище котиков. Там у нас устроена высокая наблюдательная вышка. В домике за берегом живет наблюдатель, в другом – караул.
   Наблюдатель каждый день в бинокль подсчитывает с вышки всех котиков, записывает все, что у них происходит. Они его и не видят, и не чуют. У нас дело поставлено так, чтобы зря ничем не потревожить котиков. Бывает, ветер задует от домиков к лежбищу. Тогда караульные и наблюдатель не топят печей, не варят, не жарят – запах дыма беспокоит зверей.
   Я тоже влез на вышку. На лежбище уже заметное оживление. Среди секачей появились полусекачи – четырех– и пятилетние самцы. Начинают прибывать и холостяки – самцы до трех лет. Они гораздо меньше секачей, и гривы у них нет.
   Вернувшись в селение, я сел на катер, чтобы ехать на Медный. Небольшое суденышко было сильно загружено, да и народу нас собралось порядочно: команда катера, две семьи с ребятами, трое караульных, русский старик один – всего человек пятнадцать. Весь переход по океану до Медного длится часов четырнадцать, и провизии мы с собой взяли на полсуток.
   Из Никольского мы вышли утром, обогнули наш остров с севера и пошли в океан. Машина работала исправно, и старшина катера, пожилой алеут, рассчитывал быть на Медном еще до темноты.
   Часа два уже шли мы по открытому океану. Легкое мокрое облачко мазнуло меня по лицу и сейчас же пронеслось, растаяло вдали. Я стоял на палубе, спокойно наблюдал, как начинается туман. В рубке старшины есть компас, и туман катеру не страшен. Что ни случись, стрелка компаса неизменно будет указывать север и юг.
   Мутные облачка налетали все чаще, сбегались со всех сторон. Через какие-нибудь пять минут мы точно сквозь простоквашу продирались: белесый туман уже окружал нас.
   Туман густел и густел.
   Час проходил за часом. Старшина ежеминутно справлялся по компасу и уверенно вел катер вперед. Туман стал еще гуще. Казалось, катер с трудом разламывает его своими деревянными боками.
   Начало темнеть. Никаких признаков Медного не появлялось. Старшина недоуменно пожимал плечами. Женщины уложили детей, сидели молча, не смыкая глаз.
   Полночь настала. Никто и не думал о сне.
   Старшина дал малый ход, и всю ночь качались мы на громадных волнах. Медный должен быть где-то близко. Идти вперед нельзя: того и гляди, разобьешься о подводные скалы.
   Ночь длилась необыкновенно долго. Наконец темнота начала желтеть. Солнца мы не увидали: нас окружал плотный туман.
   Старшина повел катер вперед, но без прежней уверенности в себе.
   К полудню неожиданно подул ветер и быстро разогнал туман. Ждали увидеть Медный, но во все стороны открылся океан.
   И нигде ни полоски, ни точечки. В какой стороне от нас Медный, никто не знал, даже старшина.
   Катер хлестко трепало ветром. Он скрипел и трещал – того гляди, развалится. Дети давно проснулись и требовали еды. Но вся провизия была съедена еще вчера. Женщины безутешно плакали.
   Старик уговаривал их, как мог. Я пошел в рубку переговорить со старшиной.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 [55] 56 57 58 59 60

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация