А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Фомка-разбойник (cборник)" (страница 1)

   Виталий Валентинович Бианки
   Фомка-разбойник. Повести и рассказы

   Задумчивые рассказы

   Розовое и оливковое

   Я пришел домой с прогулки, вынул из кармана коробку с ватой и осторожно открыл ее.
   В вате лежало маленькое яичко – такое хрупкое на вид, что я сразу не решился взять его огрубевшими пальцами. Выкатил его из коробки себе на ладонь.
   Яичко было прекрасно, как жемчужина, вытянутой, удлиненной, совершенной формы.
   Сияющая, оливкового цвета живая жемчужина! Цвета свежих ивовых листьев. Без пятнышка, без малейших крапинок.
   Внутри нее теплилась маленькая жизнь – неведомая, таинственная, еще не готовая родиться на свет. Просвечивала и мерцала сквозь тонкую хрупкую оболочку нежно-нежно-розовой теплотой.
   Нет красок, чтобы передать на бумаге или полотне живую прелесть сочетания этих цветов. На картине розовое смешивается с оливковым – получится муть, грязь. Здесь розовое и оливковое составляют одно целое, но чудесным образом не сливаются, существуют сами по себе: розовое – чтобы в свой срок превратиться в крылатое, поющее живое существо; оливковое – чтобы исчезнуть, рассыпаться в прах после его рождения.
   У меня на ладони покоилось соловьиное яичко.
   В моей коллекции уже были соловьиные яйца, но все шоколадного цвета. Только сегодня мне удалось, наконец, найти под кустом в заросли и в и кудрявых ольх гнездо с оливковыми яйцами.
   Их было пять в гнезде. Я взял только одно, чтобы самочка не покинула гнезда и вывела остальных четырех птенцов. А мне достаточно и одного яйца. Осенью я повезу свою коллекцию в город. Горожане редко вспоминают о птицах. Пусть-ка полюбуются на такую красоту.
   Так я думаю, бережно держа на ладони оливковое с розовым яичко.
   Свободной рукой я достаю из стола заостренные с одного конца стеклянные трубочки. Выбираю самую тонкую из них, придвигаю к себе блюдечко, достаю булавку.
   Остается только сделать одну маленькую дырочку в яйце и выдуть его, выпустить его жидкое содержимое на блюдечко. Но тогда исчезнет розовое! Одним соловьем станет меньше.
   Правда, соловьев много вокруг деревни, где я живу. Как наступили долгие дни и теплые белые ночи, воздух наполнился ивовой белой пушицей, – принялись они щелкать круглые сутки.
   Вчера днем ко мне в окно доносился свист соловьев.
   – Когда же они спят-то? – удивленно спросил меня Смирька, восьмилетний соседский парнишка.
   А вечером, когда в одиночестве меня тоска взяла и я уселся на крылечке – покурить, подумать, как-нибудь разобраться в себе, – как они свистели, как щелкали!
   Гляжу, и Смирька ко мне подсаживается: и ему не спится, не знает, куда себя деть.
   Ну, пусть сидит, думаю, он не мешает.
   Сидим, думаем каждый про свое. И соловьи свое поют.
   Вдруг резкий крик дергача резнул слух.
   – Грязь-грязь! Грязь-грязь! – тужится, скрипит сквозь туман дергач на сыром лугу.
   – Сало! Сало! Пек, пек, пек! – легко, бархатисто выводят в кустах соловьи. – Сало!
   – Грязь! Грязь! – орет дергач.
   Так они долго, без устали спорят друг с другом, и мы со Смирькой невольно вслушиваемся.
   Сперва кажется: все соловьи поют одинаково, и им ужасно мешает скрип дергача. Но стоит только немножко вслушаться, и вот дергач – сам по себе и соловьи – сами по себе. Сразу и вместе они, и отдельно. Как розовое и оливковое в яичке.
   Соловьиные песни тоже разные. Один поет совсем близко – в лядинке через дорогу от нас – в сыром лиственном леску. Его голос слаб и высок. Некоторые ноты выходят у него резковато; он даже срывается иногда с голоса: совсем еще молод, видно.
   Голос другого ниже и сильней, песни дольше. Он уверенно берет трудные низкие ноты и не срывается на верхах. Он дальше: под горкой, за банями. А кажется – тут же в лядинке поет. Хороший музыкант.
   Но когда запел третий, – душа всколыхнулась!
   Ничего, что он всех дальше от нас – через поле, в зарослях ив и ольх; каждая нотка его песни слышна отчетливо. Его густой, мощный свист легко покрывает натужный скрип дергача. Какой певец!
   Его клокочущие трели великолепны. И как смело он переходит от томных, за душу берущих низких нот к дерзкой «дешевой дудке»![1]
   Замер на низких и вдруг – фиулит! – вырвал свистом, да с каким росчерком! И замолк.
   – Здорово? – в восхищении спрашиваю Смирьку.
   – Дивья! – притворно пренебрежительно говорит Смирька. Но и он доволен. И вспоминает из басни: —А верно, что «петь великий мастерище».
   Какая уж тут тоска: самому хочется петь и жить, жить – радоваться!
   Очнулся я от дум. На ладони оливковое яичко. Нет, не стану я выдувать его! В нем – птенчик нашего замечательного певца. И кто знает: не заключен ли в этой тонкой скорлупке такой же чудесный дар песен?
   Отнесу яичко обратно в гнездо, в заросль.
   В заросли крики Смирьки и звонкий визг его сестренки.
   И скрипучий, неприятный птичий голос.
   Спешу напролом через кусты и хворост. Но я опоздал.
   – Гляди, как я в нее! – кричит мне Смирька. – Прямо в лоб шмякнул!
   Его сестренка смеется и грязными пальцами размазывает по своему розовому лицу крошечный желток.
   Знакомое гнездо под кустом выворочено, в нем пусто.
   – Смиреха! Смиреха! – говорю я с тоской. – Что ты наделал! Ведь это гнездо того самого соловья, которого мы вчера слушали.
   – Не! – весело откликается Смирька. – Это вон какой птюшки, вон скрипит в кусту!
   Серая птичка перепрыгивает невдалеке с ветки на ветку, дергает хвостом и скрипит, скрипит…
   Откуда бы знать Смирьке, что прославленный соловей – «петь великий мастеринге» – в тревоге за свое гнездо стонет неприятным, скрипучим голосом? И что могло помешать ему разорить гнездо этой невзрачной «пташки», когда кругом все ребята, да и отцы их при случае, походя, разоряют все попавшиеся на глаза птичьи гнезда?
   Больше мы со Смирькой не слышали нашего замечательного певца: соловей покинул заросли.
   Оливковое яичко я выдул.
   Никогда из него не родится крылатое существо с чудесным даром песен.
   Розовое перестало существовать, но оливковое не рассыпалось в прах. Об этом позаботился я, поместив его в свою коллекцию.
   Теперь я думал: не повезу своей коллекции в город, отдам ее в сельскую школу, в ту самую, куда пойдет этой осенью Смирька со своими товарищами.
   Может быть, хоть соловьиные гнезда они перестанут разорять?

   Дочери.
   15/VI 1940 г.

   Черноголовка

   В саду совхоза – там, где упал давно сгнивший забор и старинный помещичий сад соединился с диким лесом, – в густых елушках пела тоненькая черноголовая птичка.
   Старик любил послушать ее песню.
   Он жил в заново отремонтированном и выкрашенном в ярко-красный цвет домике, в самом отдаленном углу сада.
   Вечерами садился старик на крыльце, задумчиво посасывая трубку, – и закрывал глаза. Из дому выходил кот – упитанный черный мурлыка – и садился рядом с хозяином. Так сидели они молча, – и в елушках начинала петь веселая маленькая Черноголовка.
   Вернее, – кончала. Начинала петь Черноголовка с самого раннего утра, едва стряхнув с себя ночную дрему. И пела весь день до захода. Пела, весело разыскивая маленьких червячков-гусениц для подруги: подруга ее сидела в гнезде, терпеливо высиживала птенцов. Пела, деловито перепархивая с дерева на дерево. Пела, прыгая по земле или усевшись отдохнуть на минутку на ветке.
   Но днем старик ее песен не слышал: ведь утром и днем так много разных голосов, криков и шумов в саду и в лесу, а у Черноголовки не такая уж сильная песня. Да и думал старик о другом с утра. Каждое утро он брал плоский ящик, шел на берег озера и садился писать акварельные этюды. Старик был художник. Он постигал мир глазами. И, погруженный в свою работу, переставал слышать звуки.
   А вечером работа кончалась. Надо было дать отдых натруженным глазам. Старик закрывал их – и ему тогда становилась слышна песня веселой Черноголовки.
   У Черноголовки всего и была одна песенка. Но пела она ее часто, иногда меняя в ней некоторые ноты. Голос Черноголовки был чистый, звучный и напоминал маленькую флейту. Он то выводил нежную, замирающую к концу мелодию, то прищелкивал и трещал по-дроздиному, то шаловливо передразнивал голоса других птиц.
   От этой песенки старику становилось хорошо на душе, немножко грустно и как-то особенно уютно.
   Старик всю жизнь прожил один, и уюта ему больше всего не хватало в жизни.
   Раз, когда он сидел так, вслушиваясь в звуки невидимой маленькой флейты, товарищ его – старый черный кот – бесшумно соскочил с крыльца, перебежал дворик и исчез в кустах.
   Старик ничего не заметил. Закрыв глаза, он тихонько посапывал трубкой. Он думал, что его черный друг, как всегда, сидит с ним рядом.
   Вдруг песня оборвалась жалким писком.
   Старик открыл глаза, вынул трубку изо рта, с тревогой повернул ухо к елушкам.
   Прошла минута, другая, третья. Нет, Черноголовка не пела больше.
   Начинало темнеть. Ни шороха не доносилось из сада.
   Вдруг черная хвостатая тень скачками бесшумно пронеслась от кустов к избе. Старик успел различить кота и в зубах у него – маленькую растерзанную птичку.
   Старик сердито засопел трубкой. Он вдруг почувствовал себя совсем одиноким в диком, заброшенном саду.
   До полной темноты сидел он на крылечке, молчаливый и расстроенный.
   И ночью, когда лег в постель и кот, по обыкновению, вспрыгнул к нему на кровать, старик спихнул его ногой на пол и сказал:
   – Ты зверь. У тебя нет сердца.
   Потом подумал, вылез кряхтя из постели и привязал кота на веревку к ножке кровати.
* * *
   Утром, как всегда, старик взял ящик с красками и побрел на берег озера.
   Но не спешил приступать к работе. Раскурил трубку. Поглядывал, щурясь на оранжевый песок берега, на зеленую воду, на трепетно отраженные в зеркале воды серебристо-голубые стволы больших осин на острове.
   Блаженное спокойствие, так грубо нарушенное вчера смертью любимой птички, возвращалось медленно. Хотелось, чтобы хоть тут все было без изменений, привычно.
   Из-за острова плавно выдвинулась узкая лодочка. На корме ее высилась тонкая девичья фигура с веслом в руках.
   «Вот и Гондольер Молодой», – удовлетворенно подумал старик.
   Так он мысленно назвал незнакомку, каждое утро проплывавшую мимо него в лодке. Он знал только, что она из партии не то геологов, не то зоологов, стоявшей лагерем по другую сторону озера.
   В нескольких местах среди воды на ровных расстояниях друг от друга возвышались группы кустов. Как клумбы. Незнакомка по очереди подъезжала к каждой из них и раздвигала ветви тонкими руками. Потом отъезжала от «клумбы», записывала что-то в книжечку, все стоя на корме, – и направляла лодку к следующей.
   Проезжая мимо художника, она всегда приветливо, но односложно здоровалась с ним. Старик молча кивал в ответ, – и видение беззвучно скользило мимо.
   Ему нравилось такое уважение к его труду, обычно вызывающему назойливое любопытство случайных свидетелей. Нравилась серая клетчатая блузка и юбка, узко перехваченная в талии красным кушаком. Нравилась ладная фигурка, худое личико, гладко причесанные на прямой пробор невьющиеся черные волосы.
   Даже влюбленный затруднился бы сразу ответить, красива ли она. В ней не было ничего бросающегося в глаза. Но опытным глазом художника старик с первой же встречи понял в ней безошибочную соразмерность всех частей тела и черт лица, как раз то, что делает человека спокойно прекрасным в полной гармонии со всем окружающим его в природе.
   Недаром эта ладная фигурка вне плана и заданий сама собой вошла во многие последние его этюды.
   Вне плана и заданий и даже вопреки им, – потому что художник писал этюды для задуманной им большой картины: «Без человека».
   Картина первозданной природы: томный полдень склоняющегося к осени лета, величавый покой матери-земли, покой воды, покой плодоносящих деревьев и высоких, сильных трав. Полуденное перемирие в извечной войне животных: птицы со сложенными крыльями, сонно греющийся на солнцепеке чуткий речной зверь – выдра.
   Ни нервов, ни суеты сумасшедшей лихорадки машины времени, пущенной человеком на предельные скорости.
   Лодка подплывала. Незнакомка, бесшумно погружая весло в воду, упругими толчками двигала вперед легкое суденышко.
   Почти поравнявшись с художником, встретила его внимательный взгляд, молча и серьезно улыбнулась и негромко сказала:
   – Здравствуйте.
   – Здравствуйте, – произнес и старик, забыв кивнуть головой в знак приветствия. – Зачем это вы каждый день объезжаете кусты?
   Точно кистью мазнул: лицо незнакомки мгновенно вспыхнуло. («Почти один цвет с кушаком», – отметил про себя художник.)
   Упершись веслом в близкое дно, незнакомка резко остановила плавный бег лодки.
   – Мы расставили на озере искусственные дупла. Я проверяю, как в них несутся нырковые утки.
   Старик удивленно распустил бесчисленные складочки вокруг глаз.
   – Дикие утки?
   – Да: крохаля, гоголя, хохлатые чернети. Две кладки мы берем, третью оставляем.
   – Значит, диких птиц заставляете нестись для себя, как этих… кур?
   – Как домашних. Делаем опыт. Пока удачно.
   Она улыбнулась, как показалось художнику, неприятно-самонадеянно, почти хищно.
   Он пожал плечами.
   – Странное занятие!
   Она уже насмелилась было что-то в свою очередь спросить, но вдруг осеклась. Старик не желал скрывать своего презрения.
   Сказала только:
   – Доброй работы! – и опять вся вспыхнула.
   И, только отъехав уже довольно далеко, прокричала рывками:
   – Очень! Люблю! Ваши! Картины! – и поспешно заработала веслом.
   – Много ты в них понимаешь! – сердито проворчал старик. – Ленинградская, видно. Откуда меня знает?
   Он отложил кисти. Сидел прямой и строгий, устремив невидящий взгляд поверх воды.
   – Доярка! Луну – и ту выдоить хотели бы. И жалости никакой.
   Легкая стайка пестрых куличков-камнешарок промелькнула над водой и рассыпалась по берегу. Глаза художника осветились радостью: он знал этих птиц и любил.
   Кулички разбежались, и каждый, покланявшись всем тельцем на тоненьких ножках, стал суетливо осматривать каждую щепочку, каждый камешек на песке. Шарили носом, что-то выхватывали оттуда и быстро, незаметно проглатывали.
   Один подбежал совсем близко, – старик не двигался, чтобы не спугнуть робких птичек. Куличок сунул голову под слегка приподнятый серый пласт высохшей тины. Протиснулся под него весь. Видимо, старался приподнять край.
   Но пласт был велик и тяжел для него.
   Куличок вынырнул наружу, отряхнулся и несколько раз тоненько свистнул.
   Сейчас же со всех сторон к нему подбежали, мелко семеня ножками, товарищи; дальние подлетели.
   Куличок опять нырнул под пласт – и все его товарищи за ним.
   Поддавшись их дружному напору, пласт поднялся. Край его обломился, и кусок зеленой сысподу тины опрокинулся на песок.
   Кулички сейчас же осыпали его и быстро-быстро заработали носами: тыкались ими в сырую, мягкую подушку тины, собирая обильную поживу.
   Широко улыбнулся старик.
   – Ах вы молодцы! Ах вы… смешные человечки!
   Когда камнешарки улетели, он с жаром принялся за работу.
* * *
   Вечером вышел на крылечко с томиком давно знакомых стихов.
   Сел, закрыл глаза.
   Но чего-то не хватало.
   – Котофей где же? Ах, да!..
   Вспомнил, что днем сам просил унести кота.
   Тишина была неприятна: маленькая песня Черноголовки не наполняла ее уютом.
   Попробовал думать о другом, – нет, мысли возвращались к погибшей птичке. От нее вели к думам о себе.
   – Странно все-таки. Ведь лет поди с четырнадцати не слыхал Черноголовки, а сразу узнал ее песню. Впадаю в детство: близкое забывается, давнее свежеет в памяти.
   Одна за другой вставали картины прожитого.
   Глухой провинциальный городок, кудрявые яблочные сады за деревянными заборами. А кругом – темной стеной таинственный лес. Старики говорили: «семь верст до небес и все лесом». А вширь он «до края света».
   Лес, населенный страшными зверями, легкокрылыми птицами.
   Зеленое царство Бабы-яги, леших, водяных, кикимор, шишиг – всякой нечисти. Страшный, но непреодолимо манящий.
   Гимназистиком в серой блузе, в штанах из чертовой кожи, опоясанный ремнем с прямоугольной желтой пряжкой, увлекся собиранием птичьих яиц. Сколько даром загубил прекрасных жизней!
   Жадные детские глаза пленились маленькими живописными чудами – яичками певчих птиц. Хрупкие живые самоцветы, совершенные по форме, теплейших цветов и оттенков.
   Старался сохранить для себя эту красоту: «остановись, мгновенье, – ты прекрасно!»
   Глупая затея: чтобы сохранить яйца, приходилось их выдувать, а от этого они теряли свою неуловимую живую прелесть. Оставались скорлупки – холодные, мертвые.
   Зимой часто открывал заветные коробки – полюбоваться своим тонким богатством. И всегда щемило сердце: не то! Нет, не то!
   Неужели, чтобы сохранить прекрасное, надо убить в нем душу – жизнь?
   Собирал, сушил цветы. Мертвый гербарий раздражал еще хуже.
   Живопись разрешала мучительный вопрос: не убивая, переносила живую душу в краски, создавала образы красоты.
   Академия художеств. Величаво-прекрасный, но холодный, запертый на все свои бесчисленные замки и запоры, двери и ворота царский город.
   Калейдоскоп заграничных впечатлений. Рим, синее море Неаполя, гондолы и дворцы Венеции.
   Париж. Чердачная жизнь Латинского квартала, богема, кабачки Монмартра – все как страницы переведенной с чужого языка, давно прочитанной книги.
   Но везде и всюду одно: безумная охота за неуловимым. И везде перед глазами – дикий родной лес, так не похожий на леса и парки Европы. И населяющие его таинственные существа без души, без обличья – родные братья тех, что в парках дивно воплощены в прекрасных статуях.
   Пришел отказ от кабаков и богемы, настала жизнь отшельника-аскета. Росло искусство. Но все то же разочарование повторялось: пока пишешь картину, видишь как бы живое яйцо – краски, согретые душой и страстью. Кончен труд – и померкли краски: не удалось им передать самого главного, всегда неуловимого. Осталась холодная, мертвая скорлупа.
   Куда же девается священный пыл творческого порыва? Вытекает, умирает, как живое содержимое яйца?
   Нет, так не может быть! И растущий мастер понял: теперь он пьет содержимое яйца, – питательный источник жизни не пропадает, не всасывается в бесплодную землю. Пусть его картины – только мертвые скорлупки. От картины к картине он становится искусней, краски начинают оживать – скорлупа наполняется таинственной жизнью.
   И вдруг опять все исчезало.
   Пришел день: изнеможенный голодом и непосильным трудом, он швырнул кисть в угол и бросился на кровать. А утром взглянул на картину холодными глазами отрекшегося, сам поражен был тем, что сделал: краски жили, неуловимое воплотилось.
   Признание пришло скоро. Писал он все то же: таинственные недра уходящего «до края света» родного леса, лесную сказочную нечисть родного народа, – мечту свою. И его детства мечта вдруг оказалась необходимой чужим людям европейских городов – людям, никогда не видавшим таких лесов.
   Пришла слава.
   Пожар войны и встречный огонь революции – там, на далекой родине. Но блестящие парижские салоны держали крепко. Туманилась голова.
   Вернулся, когда жизнь на родине была перемолота. Стариком. На готовое.
   Приняли. Устроили выставки. Называли непревзойденным мастером. Но ждали от него еще чего-то.
   Большие годы сказались: устал. Покоя хотелось, покоя прежде всего.
   Поехал в родной городишко: отдохнуть, подумать, может быть, начать сначала.
   По-прежнему, привычно работать не удавалось и здесь.
   Давно истлела коллекция птичьих яиц на пыльном чердаке. Врос в землю родной домишко.
   Загородный совхоз заново отремонтировал и выкрасил по указаниям почетного гостя домик в запущенном саду.
   Но казавшееся таким желанным одиночество мешает работать. И как это не успел обзавестись семьей за всю долгую жизнь? Могли бы уж быть внуки. Или хоть маленькая дочь: нежный мостик в новую жизнь. Теплая забота о ней.
   Теперь уже поздно.
   Что же черноголовка-то сегодня молчит?
   Ах, да!..
* * *
   Выходя из дому на следующее утро, старик в первый раз не взял своего ящика.
   Он направился в темный угол сада, прямо к частым густым елушкам, и стал осторожно раздвигать их руками.
   Скоро он нашел то, что искал: легкое гнездышко, сплетенное из тонких еловых веточек, скрепленных липкими серыми комочками паутины. Паутинки были верный признак, что это – гнездо славки-черноголовки; другие птицы не терпят в своем гнезде паутины, а эта нарочно кладет.
   Птенцы уже вывелись. Они были одни и лежали беспомощно голыми комочками, плотно прижавшись друг к другу.
   Старик отошел от гнезда, спрятался за темную ель и стал ждать.
   Неожиданно из елушек вынырнула черноголовка-мать. Услышав ее приближение, сейчас же встрепенулись птенчики. Их толстые слепые головы поднялись на красных, как червячки, шейках, раскрылись большие желтые рты – и послышался слабый писк.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация