А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Старьевщица" (страница 17)

   В тот момент она еще всей душой верила, что Андрейка попросту нездоров. Бывает ведь такое, когда человек после травмы или какого-то другого сильного потрясения забывает свое прошлое или часть его. Кажется, эта болезнь называется амнезией. Этот сюжетный ход очень любят использовать писатели и сценаристы: временной амнезией страдают многие персонажи книг и кино. Например, героиня ее любимой комедии «За бортом», смешной и милой истории о задаваке-миллионерше, которую перевоспитал молодой и красивый вдовец-плотник, в одиночку воспитывающий четверых сыновей…
   Но в том, с чем столкнулась сейчас Галина, не было ничего ни смешного, ни милого. Перемены, произошедшие с Андреем, скорее пугали, и страшило не столько то, что он ее не помнил, сколько это неприятное выражение лица и манера разговаривать.
   Пытаясь освежить его память, Галя начала называть имена его одноклассников, перечислять события из школьной жизни и его собственной, напомнила ему тот вечер у нее дома – в день, когда его отец ушел из семьи…
   Но незнакомый ей человек в дорогом тренировочном костюме недоуменно пожимал плечами.
   – Возможно, вы и были моей учительницей, – равнодушно произнес он, не дослушав ее до конца, – но я вас не помню. Да и ничего удивительного в этом нет, мало ли у меня было учителей… Сначала в школе, потом в техникуме. Ладно, выкладывайте, что вам надо-то от меня? Наверняка денег, чего же еще вам всем надо… Сколько?
   …Только выбежав, как ошпаренная, за ворота, Галя дала волю слезам. Она была мудрой, многое повидала в жизни. Но и ей было невдомек, что за такая страшная болезнь поразила Андрея, которая не только напрочь лишила его памяти, но и опустошила душу.
   В последнем она не сомневалась.

   Воспоминание тринадцатое
   Андрей. Мать

   После ухода странной посетительницы Андрею стало не по себе. Его охватило непонятное чувство, сродни тому ощущению, какое бывает, когда силишься что-то вспомнить, роешься в памяти, заходишь и с той стороны, и с этой и все никак не можешь ухватить за хвост нужный образ ли, имя ли, слово… Кажется, почти нащупал, вот сейчас, сейчас… Нет, черт возьми, опять сорвалось! Мучительное, надо сказать, ощущение.
   Зачем все-таки она приходила, эта незнакомая плохо одетая поблекшая женщина неопределенного возраста? Чего она от него хотела? Обычно всем, кто обращался к нему подобным образом, тем более в последнее время, требовалось только одно – деньги. И он привык к этому. Но эта женщина не только не просила у него денег, но даже почему-то не на шутку обиделась, когда он заговорил о них. Что ж ей тогда было нужно? Для чего она так упорно внушала ему, что они знакомы, если он – и в этом Андрей готов был поклясться – никогда в жизни ее не видел?
   Когда она бросилась прочь, у него мелькнула мысль вернуть ее. Крикнуть охране, чтобы остановили, догнать, отвести в дом, усадить, расспросить и снова выслушать, более внимательно. Но он не сделал этого. Постоял, поглядел ей вслед, отрешенно махнул рукой и пошел в дом – давно надо было помыться после интенсивных занятий на тренажерах. Но и стоя под душем, он, без всякого удовольствия подставляя тело упругим теплым струям, продолжал думать о гостье.
   Если она не попрошайка, то кто? Сумасшедшая? Она так настойчиво убеждала, будто учила его в младших классах, что он почти ей поверил. К тому же она называла какие-то имена, даты, перечисляла события якобы из его жизни, рассказывала о его отце, матери… Ни одно из этих имен, кроме имени Кости Панова, ему ни о чем не говорило, и большинство рассказанных ею историй тоже не имело с ним ничего общего. Никогда в жизни он не был вожатым у малышни, никаких моделей самолетов с ними не мастерил и ни в какой поход не ходил. Да, но семиклассники-то его и впрямь отлупили за школой, когда он был в пятом классе… Это-то действительно было с ним, и фамилию обидчика, которую она назвала – Уханов – Андрей помнит. И скандал из-за разбитого в кабинете биологии окна тоже помнит. Не говоря уж об уходе отца… Откуда посторонняя женщина может все это знать? Да еще с такими подробностями? Просто невероятно…
   Объяснение пришло, когда он вышел из душа и растирался махровым полотенцем – сегодня оно отчего-то показалось ему влажным и слишком жестким. Наверное, решил он, эта женщина знала его когда-то в детстве. А сейчас она, бедняга, не в своем уме – вот и путает собственные фантазии и реальность. Да, такое вполне возможно… Не исключено, что она даже и учительницей его когда-то была. Кстати, а как звали его первую учительницу? Такое ж не забывается… Странно, он ничего о ней не помнит – ни имени, ни лица, вообще никаких событий, связанных с младшей школой. Не помнит, молодой она была или зрелой, высокой или маленькой, худой или толстой, доброй или строгой… Ни голоса, ни цвета волос, ни прически ее – ничего он не помнит!
   А, осенило Андрея! Да он же продает Старьевщице воспоминания и тут же их забывает! Вот продал и это… Первое время с начала их «мемори-бизнеса» он как-то неловко ощущал себя, общаясь с людьми, – а вдруг у него было связано с ними какое-то воспоминание, а теперь в сознании его нет? Но со временем эта мысль тревожила его все меньше, а потом и вовсе исчезла… Но сегодня ему снова стало не по себе. И он впервые испытал чувство, похожее на раскаяние. Нет, нужно немедленно разобраться в истории с первой учительницей!
   Вызвав к себе горничную Наташу, Андрей поинтересовался у нее, где лежит его семейный архив, потребовал разыскать в нем альбом с фотографиями и принести ему. Потом он уселся на белый кожаный диван в гостиной и, попивая свежевыжатый сок, который сегодня явно не удался, был недостаточно холодным и отдавал горечью, открыл альбом. В этот, теперь уже старый потертый альбом мама всегда аккуратно вклеивала его немногочисленные детские фотографии, в большинстве своем случайные, нечеткие и не слишком удачные черно-белые любительские снимки.
   Альбом, как по заказу, распахнулся на нужной странице, и, увидев его содержимое, Андрей, не удержавшись, выругался вслух. Выяснилось, что фотографии времен его младшей школы почти не сохранились. То есть сами-то карточки оставались на месте, но состояние их оказалось не то что плохим, а просто-таки ужасным. Одни снимки почему-то были порваны, другие выцвели так, что ничего нельзя разобрать, по третьим расплылись непонятно откуда взявшиеся мутные пятна. А те, что более или менее сохранились, были сделаны неудачно. Так, он нашел только три фотографии своей первой учительницы, сделанные в классе у доски, на линейке первого сентября и на первомайской демонстрации. Но в классе она повернулась спиной к объективу, так, что в кадр попал только затылок, на линейке стояла в тени, и лицо ее было закрыто большим букетом гладиолусов, а на демонстрации не только ее лицо, но и фигура до пояса оказались прикрыты транспарантом с надписью «Мир. Труд. Май».
   С каким-то странным чувством перелистывал Андрей альбом со своими детскими фотографиями, не переставая удивляться, как же плохо сохранились карточки. Он отлично помнил, что в школе их фотографировали каждый год, значит, в альбоме должно было лежать восемь снимков их класса. Но их было только три – за второй, пятый и седьмой классы. На последнем кто-то тщательно замазал черным фломастером все лица, второй, очевидно, пострадал от воды, так как слился почти в сплошное мутное пятно, а первый снимок на две трети выцвел, так что с трудом можно было разглядеть всего несколько лиц. И никого из этих ребят Андрей не помнил. Разве что только Лариску Зуеву, жутко вредную девчонку с жиденькими косичками и тоненьким, как комариный писк, мерзким голоском. Эта Лариска чуть что – бежала ябедничать на всех учителям, ее в классе иначе как Крыса Лариса и не называли…
   Не лучше обстояло дело и с остальными, «нешкольными» фото. Андрей перетряхнул весь альбом, начинавшийся его младенческими снимками и заканчивавшийся фотографиями в возрасте восемнадцати лет. Потом мама умерла, и альбом стало вести некому. Как она, помнится, старалась, аккуратно наклеивала карточки на плотные листы, подписывала, почему-то непременно чернильной ручкой, даты и названия к фотографиям, которые сама придумывала. Андрея эта ее скрупулезность несколько раздражала, а все эти подписи в стиле «Я шагаю по дорожке, у меня устали ножки…» просто бесили. А теперь выяснилось, что все ее труды пропали даром, почти весь альбом безнадежно испорчен. Бедная мама, не повезло ей в жизни ни с чем. Даже с сыном. Он и не помнит, когда последний раз был у нее на кладбище. Надо будет как-нибудь съездить, пожалуй…
   Андрей решительно отодвинул альбом и взглянул на часы. Пора было собираться. Сегодня он был приглашен на «великосветское мероприятие» – вечеринку, которую устраивал новый знакомый, владелец сети магазинов элитных часов. Тот очень просил Андрея появиться ровно к семи. Видно, торговля приборами, измеряющими бег времени, приучила его к точности. Что ж, придется быть точным, но нужно успеть заехать за Дашкой. Ему в последнее время часто приходилось бывать «в обществе», и обычно он брал с собой Дашу, хотя и без особой охоты. Даша, увы, совсем не относилась к числу тех женщин, с которыми не стыдно появиться в свете. Она не обладала эффектной внешностью, не умела ни одеться, ни подать себя и часто терялась и смущалась, общаясь с людьми, особенно с теми, кто не был ей симпатичен. Так что Андрей никак не мог понять, зачем она ездит с ним, ведь, по собственному ее признанию, она не любила большого скопления народа и терпеть не могла тусовок со всей их пустотой и показной роскошью. Однако каждый раз, стоило Андрею сказать, что он куда-то собирается, она упорно просилась поехать с ним.
   – Боишься, что меня у тебя отобьют? – усмехался он. – Так не бойся. Ты ж знаешь, мне сейчас никто не нужен.
   Даша в ответ только вздыхала. То, что ему никто не нужен, она знала отлично, их интимная жизнь так и не наладилась. Однако при этом она не желала отпускать его от себя. Тем более что с момента его переезда в новый дом они стали общаться гораздо реже.
   После эпизода с посетительницей и альбомом настроение у Андрея испортилось. А пока они дотащились с Рублевки до «Сходненской» через все возможные пробки, он и вовсе успел выйти из себя. И когда Дашка появилась наконец из подъезда и села в машину, он набросился на нее:
   – Ты на часы смотришь? Мы с тобой во сколько встретиться договорились? Я тебе сто раз повторил, что мне сегодня нужно быть четко к определенному времени, а ты копаешься! На целых десять минут опоздала!
   – Андрюша, ну прости, пожалуйста… – начала оправдываться Даша. – Как назло, мне перед самым уходом сестра позвонила, ей срочно нужно было узнать…
   – Тоже мне причина! – в негодовании перебил он. – Да какие у нее могут быть срочные дела? Не работает, сидит дома со своим спиногрызом… Ты могла бы и позже ей перезвонить, ничего бы с ней не случилось. Кстати, а что ты такое на себя напялила?
   – Я специально его купила. Это платье для сегодняшней вечеринки. Тебе оно не нравится? – Даша смутилась.
   – А что, по-твоему, кому-то может такое нравиться? – презрительно фыркнул Андрей. – Цвет какой-то безобразный, сидит на тебе, как мешок, и старит тебя лет на десять. Я давно заметил, что у тебя совсем нет вкуса, Даша. Ты бы хоть советовалась с кем-нибудь, когда шмотки покупаешь, а то выбираешь такое, что тебя только уродует. Ты и так-то, честно сказать, совсем не красавица, а когда еще вырядишься черт знает как…
   Даша ничего не ответила, отвернулась к окну, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы.
   По правде говоря, Андрей и сам не относился к числу любителей помпезных тусовок, но считал, что ему просто необходимо на них появляться. Сейчас, когда он не просто быстро, а просто-таки стремительно богател и укреплял свое положение, ему казалось весьма важным показываться на людях, как можно чаще мелькать в светской хронике и всячески пиариться. Оттого-то он и таскался по всем этим презентациям, благотворительным вечерам, вернисажам и прочим пати, хотя и не получал от их посещения никакого удовольствия. Впрочем, он уже и не помнил, когда последний раз получал от чего-то удовольствие…
   Вот и теперь ему очень быстро все стало действовать на нервы. Тусовка едва началась, а ему уже казалось, что он больше не может видеть эти фальшивые улыбки и демонстративные позы, слушать манерные голоса, самому изображать доброжелательность и приветливость и наблюдать, как это изображают другие. Его мутило от смеси запахов элитного парфюма, шампанское казалось кислым, а фрукты и закуски – безвкусными, точно он жевал не саму еду, а упаковку от нее. Свое раздражение Андрей вымещал на ни в чем не повинной Даше, он обидел ее раз, другой, третий, и кончилось дело тем, что она, расплакавшись при всех, бросилась вон из зала.
   «Ничего, поплачет где-нибудь в туалете и вернется…» – особенно не беспокоясь, решил он, но Даша так и не появилась. Очевидно, она совсем ушла с вечеринки и уехала домой – хотя они и договорились накануне, что после тусовки вместе поедут к нему. Он нисколько не чувствовал себя виноватым, а, напротив, еще больше разозлился на Дашку. Детский сад какой-то, честное слово! Он мысленно махнул рукой и через пятнадцать минут уже напрочь забыл о ней, увлекшись разговором с помощником Старьевщицы, которого так и продолжал называть брокером. Брокер тоже появлялся на подобных мероприятиях, но как-то ухитрялся превращать их чуть ли не в производственные совещания. Во всяком случае, он ничего не пил и не ел, говорил только с нужными ему людьми и исключительно по делу. Появлялся как-то незаметно и так же незаметно исчезал.
   Прошло несколько дней, прежде чем Андрей вспомнил… нет, не о Даше, о ней он больше не думал, а о данном самому себе обещании съездить на кладбище к матери. Да, надо бы это сделать, он там не был уже неизвестно сколько, могила наверняка запущена донельзя. Надо посмотреть, что там можно сделать… И в один из дней, на который у него не было особенных планов, Андрей заставил себя подняться пораньше и отправиться на Ваганьковское кладбище.
   Стоял конец августа, в воздухе ощутимо витал дух приближающейся осени. Дожди пока не начались, но день выдался пасмурный, серый и неприветливый, и настроение его было под стать погоде, его с самого утра раздражало все и вся… Впрочем, в последнее время у него и в хорошую погоду было не менее скверно на душе. Но сегодня с ним творилось что-то совсем из ряда вон выходящее, и мир, как нарочно, поворачивался к нему самой худшей, самой неприглядной своей стороной.
   Увидев на обочине шоссе стеклянный куб цветочного магазина, Андрей дал указание водителю остановиться. В нос в киоске ударил тяжелый неприятный запах – почему-то в магазине пахло не свежими цветами, а подвальной сыростью и плесенью. Он оглядел витрины и поморщился – все выставленные на продажу цветы уже начали увядать, а некоторые давно засохли или безнадежно пожухли. Да и продавщица, которая копошилась где-то в углу и едва подняла голову при появлении клиента, выглядела не лучше своего товара – страшненькая, неухоженная, руки грязные, под ногтями земля… И это один из лучших цветочных салонов на Рублевке!
   Первым его желанием было тотчас развернуться и уйти, но ехать на кладбище без цветов он считал неудобным и потому, преодолевая отвращение, заставил себя купить букет самых дорогих роз и приказал охраннику (теперь, став очень состоятельным человеком, он никуда не выезжал без сопровождения) спрятать их в машине куда-нибудь подальше. Да хоть в багажник, лишь бы с глаз долой, не видеть их фальшивой расцветки, не чувствовать тяжелого запаха сырости.
   Вернувшись в свой «Роллс-Ройс», Андрей вдруг заметил, что кожа, которой обит салон его новенького автомобиля, заметно вытерлась и потеряла вид – когда только успела? Новый шофер, которого ему рекомендовали как профессионала высокого класса, вел машину отвратительно, грубо и резко тормозил и дергал с места рывком, а от сидящих рядом с шефом охранников невыносимо разило смесью пота и дешевой туалетной воды. Обстановка на дороге сегодня была ужасна, как никогда, пробки подстерегали их, казалось, на каждом метре, светофоры только и ждали их появления, чтобы переключиться на красный. Ну, а пешеходы так и лезли под колеса, а водители машин, едущих рядом и навстречу, будто вообще никогда в жизни не слышали ни о каких правилах дорожного движения. Словом, путь от Рублевки до Ваганьковского кладбища стал настоящим мучением.
   Когда «Роллс-Ройс» остановился у кладбищенских ворот, Андрей приказал охранникам оставаться на месте – их присутствие начинало выводить его из себя. Но стоило ему пройти по центральной аллее и свернуть налево, на боковую дорожку, как вскоре он пожалел о своем решении, так как почти мгновенно заблудился. Оказывается, чуть в стороне от главных аллей с их помпезными, бросающимися в глаза памятниками на могилах известных людей или неизвестных бандитов, на одном из самых престижных кладбищ столицы царило полнейшее запустение. Почти все попадавшиеся на глаза захоронения находились в ужасном состоянии: могилы заросли бурьяном и крапивой, кресты и надгробные плиты покосились и покрылись трещинами, на погнувшихся оградках облупилась краска, забытые искусственные цветы и венки полиняли и выцвели до грязно-желтоватой белизны… Дорожки между могилами тоже густо заросли травой и все были засыпаны мусором до такой степени, что местами было невозможно пройти. К тому же Андрей вдруг забыл дорогу к последнему пристанищу своей матери. Ему казалось, что поворот на дорожку, ведущую к ее могиле, должен был быть вон за тем памятником – но никакого поворота за памятником не оказалось, там обнаружилось лишь старое, почти полностью сгнившее дерево с желтой, точно в октябре, осыпающейся листвой на немногочисленных оставшихся живыми ветках. Оградки, кресты, деревья, крик ворон над головой – он решительно не знал, куда ему надо идти, где сворачивать и даже сомневался, что сможет вернуться обратно.
   А еще очень мешался этот проклятый букет роз, который он с отвращением нес в руках. Толстые острые шипы до крови искололи ему пальцы, вода, оставшаяся на стеблях и листьях, все время капала на его стильный английский костюм, оставляя на нем крупные, неприятно пахнущие пятна, почему-то имевшие ядовито-коричневый цвет…
   Он плутал очень долго, не меньше трех четвертей часа. Его сопровождающие забеспокоились, не случилось ли чего плохого с их шефом, начали звонить на мобильный, спрашивать, все ли с ним в порядке, и Андрей, не стесняясь в выражениях, послал их куда подальше. Осознав в конце концов, что могилы матери он так никогда и не найдет, он выбросил осточертевший букет в первую попавшуюся мусорную кучу, благо их тут повсюду было навалом, и, вдруг почувствовав страшную усталость, настолько сильную, что его даже перестали держать ноги, присел рядом с этой кучей прямо на землю. Вынул из кармана припасенную бутылку элитной водки «Абсолют», глотнул прямо из горлышка. Водка от долгого пребывания в кармане успела нагреться и стала отвратительной на вкус, точно дешевое паленое пойло, которое ему как-то раз довелось попробовать в начале девяностых. Тогда последствия этого «эксперимента» оказались столь печальными, что с тех пор он старался пить только качественное спиртное – или не пить вообще…
   Прямо перед ним, на самом верху мусорной кучи валялся большой венок из когда-то живых цветов, листьев папоротника и еловых веток. Еще недавно он, очевидно, стоил весьма и весьма недешево, это было ясно и до сих пор. Но теперь цветы завяли, ветви и листья помялись и поломались, а позолота с надписи на траурной ленте осыпалась, так что теперь при всем желании нельзя было разобрать, кому предназначалась эта дань последней памяти. И при взгляде на этот выброшенный венок у Андрея вдруг непроизвольно мелькнула мысль, что венок этот похож на его жизнь. Пройдет еще совсем немного лет – и блеск так же осыплется, он так же окажется выброшенным в мусорную кучу, никому не нужный и всеми забытый. И никакие деньги, сколько бы их у него ни было, не в силах хоть что-то изменить в этом неизбежном процессе…
   Побыстрее отогнав от себя эти мысли, он постарался переключиться на что-то более позитивное. Он попытался думать о маме, вспомнить ее, представить ее образ, но это у него никак не получалось. Виделось что-то такое смутное, туманное, расплывчатое – и все, на удивление, крайне неприятное. Вот они вдвоем осенним вечером идут домой из детского сада. Резко похолодало, лужи затянулись тоненьким хрупким ледком, и маленькому Андрею ну просто нестерпимо хочется остановиться у каждой лужи и постучать по ней резиновым сапожком, ломая этот новенький лед на мелкие осколки. Он отстает от матери, с размаху бьет ногой по луже – лед неожиданно легко проламывается, а под ним оказывается неожиданно много воды, она грязным фонтаном взлетает из-под его ноги, густо забрызгивая и его, и маму. И мама раздраженно кричит на него, ругает какими-то обидными словами, отвешивает затрещину и, больно сжав в руке его пальцы, тащит за собой… Или другое воспоминание, о темном зимнем утре, когда сон так сладок и так хочется хоть немного, самую капельку, еще поспать… Мама настойчиво будит его, потому что уже пора в школу, но ему настолько неохота вылезать из теплой постели, что он притворяется, будто не слышит ее ворчания и окриков. И тогда мать рывком ставит его на ноги, бьет по спине мокрым холодным полотенцем и волочет за ухо в ванную, оцарапав щеку острыми ногтями… Вспомнился и еще один случай, уже из юности. Ему пятнадцать, он уже учится в техникуме и собирается на очередное свидание с девушкой. На нем его гордость – новенькие джинсы «Wrangler», первые в его жизни фирменные джинсы, купленные у спекулянтов на самостоятельно заработанные деньги, просто бешеные деньги – сто рублей. Перед уходом он заскакивает на кухню, где мама печет пирожки с мясным фаршем и луком.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация