А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Княжна Тараканова: Жизнь за императрицу" (страница 1)

   Марина Валерьевна Кравцова
   Княжна Тараканова: Жизнь за императрицу

   Пролог

   Государыня Елизавета Петровна, дочь первого императора российского, вновь подошла к зеркалу, долго смотрела на отражение… Лет двадцать назад даже зеркало, казалось, льстило величественной русской красавице, а теперь… Закат. Дни идут на убыль – ее дни. Все чаще хворобы, боли – да вот теперь еще и обмороки, будь все неладно. В горькую усмешку складываются губы царицы, глаза наполняются слезами. Елизавета отходит от зеркала, встает перед иконами…
   – Владычица, – спрашивает земная властительница Царицу Небесную, – что с Россиюшкой-то будет? Петруша, племянник мой единственный, наследник, скорбен головкой…
   И снова, как всегда, в ответ на сокрушение – утешительная мысль: «Зато Катя умна». Нет! Елизавета недоверчиво качает головой. Жену наследника, молодую великую княгиню Екатерину Алексеевну, она не любила. Когда женила племянника, расчет был простой: сосватала Петруше принцессу-нищенку из крошечного княжества германского – а та теперь всю жизнь не устанет в ножки кланяться. Не то вышло… Эх, да что об этом… «Без меня пусть отныне разбираются. Не дети, чай… Мне же о вечности подумать пора. Близка она, чувствую… Страшно, Господи…»
   Устало опустилась в кресло – больные ноги с трудом держали грузное тело. Случай вдруг припомнился – удивительный случай. О нем долго перешептывались в столице после смерти императрицы Анны Иоанновны. Передавали друг другу с изумлением, будто умирающей царице привиделась самая опасная соперница ее за власть – Елизавета, привиделась величаво восседающей на престоле. Так и вышло: дочь Петрова вскоре силой взяла трон отцовский. Ах, тяжкий, страшный крест эта власть… Не знала она тогда… А сейчас вдруг Катя на троне представилась – монаршая корона на темных волосах, лицо строгое, но ласковы глаза – умеет Катерина приветить… Ох, да неужто…
   И вновь упала перед образами Елизавета Петровна, и вновь раздались тихие слова молитвы, и молча внимала им Богородица…

   …В комнате царицы уже стало чуть-чуть светлей, а над Украиной ночь еще властвовала. Теплый ветер принес в девичью светлицу запах цветения из белого сада, задул облетевшие лепестки через растворенное окно.
   В майской ночи, так же на коленях перед образом Небесной Владычицы, молится девушка. Молится прочувствованно, жарко…
   Ласково глядят святые с икон. Нет у них строгости для девицы. Она читает на память канон Богородице. Сосредоточено красивое круглое лицо, но пухлые губы нет-нет да дрогнут в тихой улыбке. Светлые волосы мягко стелятся из-под косынки на бархат платья. Большие серо-голубые глаза доверчиво смотрят на образ. А образ… Да что же это? Ведь иконный лик Царицы Небесной схож – как ни странно – удивительно схож с юным личиком молитвенницы!
   Но если бы случайный человек умудрился заглянуть в девичью обитель, поразился бы еще более – не два, а три схожих лика увидел бы здесь. Недалеко от киота, на особой полочке, обитой малиновым бархатом, – портрет Ее Императорского Величества государыни Елизаветы Петровны. Это с нее, помазанницы Божией, легкомысленно писал дерзкий богомаз образ Пречистой. В дар царице писал по заказу большого вельможи, потому и польстил человекоугоднически земной владычице. Но девушка? В статном, чуточку полном стане, в волосах с рыжинкой, в личике прелестном – она, она, Елизавета… Государыня. Потому и доступ запрещен к красавице, потому лишь сад да светелка, иконы да книги – весь ее мир. Потому и зовут ее Августа – царственная…

   Глава первая Семейная тайна

   Сережу Ошерова в Черниговскую землю вез дядя.
   – Серж, мон шер, – тянул Дмитрий Иванович дорогой, в то время как разморенный от долгого пути Сережа полудремал, полумечтал в духоте щегольской дядюшкиной кареты, – мальчик мой, явись перед тетушкой настоящим шевалье. Ты юноша тонкого ума и благородной души – утешь свою тетю дражайшую. Жаль ее, до сей поры тоскует по незабвенному нашему братцу, покойному твоему родителю. Pauvre Александр! Царствие ему Небесное! – прибавил дядюшка по привычке, забывая, что просвещенному человеку, недавно вернувшемуся из Парижа, поминать так серьезно имя Божие вроде бы мове тон.
   – Ах, mon oncle, я приложу все старания, чтобы засвидетельствовать дорогой тетушке мое самое глубокое сердечное почтение, – отделался юноша длинной французской фразой, зная, что доставит этим добрейшему Дмитрию Ивановичу живейшее удовольствие. И чтобы укрепить его в сем приятном настроении, добавил по-немецки:
   – Я скажу Елене Ивановне, что всю дорогу восхищался удивительными красотами украинской земли.
   Дядя и впрямь остался доволен. Он постоянно над душой стоял у племянника, требуя от него совершенствования в иностранных языках, особенно во французском, любезном сердцу самого Дмитрия Ивановича. Ведь сама государыня Елизавета Петровна привила своим подданным увлечение Францией. После «неметчины» государя Петра это казалось таким прелестным, таким утонченным… Сергей же французский возненавидел. Так же, впрочем, как и немецкий, как и все остальное, что мешало бойкому недорослю распоряжаться, как сам того желает, привычной свободой. Вестимо: единственный в доме «муж», матушка и сестрица не надышатся, гуляй – не хочу, и быть бы по сему, кабы не дядюшка Дмитрий. Занесло же его из роскошной Франции в захолустное уральское именьице, где проживала семья покойного братца в строгой сиротской бережливости…
   – Митенька, да что ты такое говоришь, – сокрушалась мать, слушая дядины речи, – где ж нам наукам-то учится? Я уж, прости Господи, не в ропоте сказано, скоро к холопам своим влезу в долги! С дьячком грамоте выучились, Псалтирь чтет святую, и слава Создателю! Нам ли о большем печься?
   – И-и, сестрица, да разве ж я тебе не родня?
   – Совестно у тебя брать!
   – Чего ж совестно-то? У брата? Али мне Сережа чужой? Mon cher fils, вот кто он мне! Любезный мой сын, говорю. Братика моего покойного… Сашеньки… наследничек, – дядя вытер глаза надушенным платком. – Да чтоб племянник мой неучем остался в просвещенный осьмнадцатый век… Не бывать тому!
   Дядя горячо хлопнул ладонью по столу. Сергей, подслушивающий у двери, тяжко вздохнул. Теперь все! Не отвертеться…
   Выписал Дмитрий Иванович француза, началась каторга. Учиться Сережа все же время от времени старался, но лишь для того, чтоб никто не посмел сказать, что Сергей Александрович Ошеров – бестолочь беспросветная. Дядя уезжал, потом приезжал, сам экзаменовал. – Ведь светлая же голова. Ум! Но quelle legerete! Какое легкомыслие! – жаловался он «сестрице», французу, крошечной племяннице Анютке, горничной Клашке – всем подряд. – В столь светлой голове – и такой ветер гуляет. Ну что за чудо такое, что за наказание мне? Что мне делать с ним?
   А Сережа тем временем, бросив книги, пропадал в кузне, смотрел, как творит чудеса кузнец Афанасий. Ух ты, страшно прямо, пламя, горн раскаленный, от кузнечного молота – искры летят… И, гляди-ка ты, вещь выходит. Какой там французский! Ну их всех… Достаточно того, что маменька Псалтирью измучила, несколько раз на дню твердить наизусть заставляет, и книгу велит целовать, а он уж видеть не может этой книги… Сбежать бы. А куда? Куда ж от матушки сбежишь, а пуще того – от дядюшки?..
   Придумал! И как раньше не приходило в голову? Ворвался однажды к Дмитрию Ивановичу, бросился в ноги.
   – Mon oncle! Заберите с собой в стольный град Петербург! В гвардию хочу!
   – Ну-у! – растерялся Дмитрий Иванович. – Мал еще. Кто учиться-то будет?
   – Сил моих нету, света белого не вижу. Скучно здесь, дядюшка, тесно…
   – Ишь! Ты же в армию унтером записан, а? О молодежь, всем гвардию подавай! Ты думаешь, в стольном граде-то веселей будет голяком? Я ведь на пированья гвардейские ни копейки не дам!
   – Не пропаду.
   – О какой! А в армию не хочешь, значит?
   – Нет-нет! Молю вас, дядюшка! В гвардию, в конный полк… Хоть бы и рядовым.
   – Ну… потерпи. Ладно! Будет гвардия. Похлопочу. А по мне, так лучше бы и вовсе по штатской…

   – Спишь, что ли, Серж? Приехали.
   Сергей с трудом разлепил тяжелые веки. Ему казалось, что он уже настолько сроднился с состоянием бесконечной езды, что к оседлой жизни теперь придется заново привыкать. Просто это было первое в его жизни путешествие.
   Тетушка разглядела их из окна, выбежала встречать.
   – Митенька! Миленький мой! А это… ах, Сережа! – она приложила руку к сердцу. – Батюшка вылитый.
   Елена Ивановна долго изучала тонкое личико племянника – похож, похож на Сашеньку! Удлиненный овал, подбородок острый, нос с горбинкой – и впрямь как у батюшки. А темные глаза – матушкины. Красивые, да в отличие от матушкиных – веселые, с лукавинкой.
   – Волосики-то завиваешь? – тетушка ласково провела по крутым, щегольски длинным завиткам черных кудрей.
   Сергей покачал головой. Губы у него слиплись, страшно хотелось пить, и растерялся он почему-то, совсем некстати. Все роскошные фразы покинули память.
   – Сами вьются, – ответил за племянника Дмитрий Иванович, – он-то не станет кудри завивать, не девица, чай, – воин. В гвардию просится. А по мне бы уж лучше куда-нибудь в коллегию…
   Тетушка, наконец, расплакалась, разахалась, стиснула в объятьях худенькую фигурку племянника. Покойный родитель Сережи был ее любимым, ненаглядным младшим братцем, с ним разлука, увы, непреодолима до перехода в иной мир. Но, слава Богу, хоть Сергея Александровича, то ли юношу, то ли отрока (возраст зыбкий, опасный и прелестный), сподобил Господь вновь увидеть после многих лет… У самой Елены Ивановны не было детей. Она соскучилась, писала брату Дмитрию, просила привезти Сереженьку… И вот они здесь. Муж Елены Ивановны с искренним радушием распахнул объятья. Сережа понравился ему с первого взгляда, разглядел пылкий пан Гориславский сродную натуру.
   – Так вот каков племянник твой, Аленушка. Не смотрю, что худ, по духу чую – гвардеец будет, что надо!
   Сергей был очень счастлив, что так его здесь сразу возлюбили, но единственное, о чем мечтал – отоспаться.
   – Ты чего глаза закрыл? – вопросил дядюшка, внимательно разглядывая молодца. – Сморило? Сморило его, – объяснил сестре. – Непривычен к дороге.
   Тетушка захлопотала…
* * *
   Стояла бесподобная весна. Полнокровная весна. Цветущие груши, вишни, яблони превратили густые сады в душистое, белопенное чудо. Такого мягкого, ласкающего, животворного тепла не припоминал еще Сережа. Вот ведь рай земной!
   Выбежал с черного хода на улицу, потянулся, улыбнулся задорно, представляя, как удивятся родичи, не найдя его к завтраку. Воля вольная! Ох, какое же счастье…
   Гнедая кобыла была доверчивой и капризной. Она без страха подошла к незнакомцу, потыкалась доброй мордой в руки, сжимающие ломоть хлеба, полакомилась угощением. А потом гордо встряхнула головой со смешной челкой и отошла. Не желаем, мол, с вами знаться!
   – Ах, так! – Сережа проворно схватил ее за гриву, и гнедая красавица понять ничего не успела, как уже была под седоком. – А ну вперед! – закричал Сережа, ударяя в бока каблуками.
   – Панич! Що вы робите? – босоногий мальчишка, выведший кобылу из конюшни, ахнул и смешно бросился догонять Сергея. – Ох, Иван Савич…
   – Передай Ивану Савичу, что милостиво прошу не сердиться! – крикнул Сережа. – Я совсем немножечко покатаюсь и вернусь!
   Лошадка, похоже, прекрасно его поняла и легко полетела вперед, на простор. Всадник был хоть и юн, но опытен и прекрасно чувствовал себя без седла. Похоже, лошадь это уважала.
   Белые, веселым солнцем высвеченные хаты, церковка на пригорке, и цветение, цветение кругом… Сережа летел вперед, и ему казалось, что так теперь будет всегда… Воля, простор, ветер, и он – сам себе господин. И ничего не надо, ни еды, ни питья, лишь это бесконечное движение, легкое и стремительное… и чтобы не кончалось оно никогда, и чтобы…
   За поворотом открылось зеленеющее поле, за ним – соседское село. В стороне от села, почти скрываясь в дымке белого сада, возвышался над всем господский дом. Сергей живо поворотил к нему лошадь. Подъезжая, гадал, каковы хозяева и как им представляться. Ежели такие же радушные и добрые, как Гориславский, это одно. А ну как наподобие дядюшки, офранцузившиеся? Тогда живо, господин Ошеров, вспоминайте заморские словечки – не должно ударять в грязь лицом!
   Подъехав к дому, Сережа огляделся – никого. Крепкий забор тянется вдоль сада. Объехал забор кругом – подивился. Наглухо заперты узенькие ворота. И не души. Как повымерли все. Что-то странное, что, пожалуй, ясно и высказать нельзя, ощущалось во всем. Может, здесь никто и не живет? Сергей подождал, ничего не дождался и вернулся к саду. Поразмыслил. Любопытство разгоралось. Старая, разросшаяся яблоня низехонько склоняла тяжелые, корявые, но крепкие ветви прямо за забор. Сережа подъехал вплотную, ухватился за перекладину, подтянулся на руках. Оседлав забор, вцепился в яблоневый сук. И вот он уже с душистого, сыплющего нежными лепестками дерева обозревает чужие владения. И было на что посмотреть!
   На скамье под тенью вишни сидела с книгой в руках девушка, изящно выставив из-под складок белого платья узенькую ножку в красном башмаке. Услышав шум, она подняла голову… и вскочила с места. Сергей, себя не помня от отчаяния, спрыгнуд с дерева… Ошеломленный падением, неловко пытался подняться с земли, а барышня, вместо того чтобы убежать, увидев, что это мальчишка, бросилась ему помогать.
   – Вы не сильно ударились? – насмешливо спросила по-украински. – Зачем полезли на дерево? Яблок ведь еще нет.
   Ее глаза так и искрились от сдерживаемого смеха.
   «Не трусиха! – Сергей не сводил с нее глаз. Яка гарна дивчина!» – восторженно подумал единственное, что знал по-украински, и наконец обретя дар речи, позволил ей политься потоком на чистейшем русском. Нет, нет, он не разбойник, пусть она даже не думает! Всего лишь родственник соседей, Гориславских, и желал завести приятное знакомство, но не понял, как войти. Почему тут все как-то странно? Он просто счастлив, что может представиться столь прелестной и великодушной панне, но в отчаянии от того, что знакомство произошло так необычно и несколько… э-э. Впрочем, неважно. Его зовут Сергей Александрович Ошеров, он – будущий конногвардеец, у него поместье на Урале и много душ (сколько, решил не уточнять, чтобы не врать лишний раз). Девушка внимательно смотрела на него светлыми глазами. Когда Сергей наконец-то замолчал, представилась:
   – Княжна Тараканова.
   И протянула руку для поцелуя.

   Самый сладкий, самый теплый ветер, какой только может летать по свету, сотрясал тяжелые кроны, и они забрасывали сад цветочным снегопадом. Сережа не думал о том, что творится с ним, и почему так непривычно и глухо что-то побаливает в груди… Он любовался мягкими золотистыми локонами, выбивающимися из-под тонкой, дорогого материала косынки, взволнованно вслушивался в переливы чистого, сильного голоса. Княжна, светловолосая и светлоглазая, в белом атласном платье, была продолжением белой весны, ее неотъемлемой частью. А лучше – царицей! Да, именно так.
   Она повела себя непонятно. Не распрощалась, но и не пригласила в дом. Села вновь на скамью, пригласила и Сергея садиться. Он присел в некотором отдалении, чувствуя непривычную робость. В девушке, такой юной, не старше, видимо, его самого, ощущалась спокойная, уверенная сила.
   Княжна без устали расспрашивала обо всем, что могла, причем ее русская речь звучала без малейшего акцента. Сережа отвечал, все сильнее робея. Девушка наконец заметила это и чуть усмехнулась.
   – Прошу простить, Сергей Александрович, ежели мое поведение кажется вам несколько… странным. Я уже не помню, когда в последний раз разговаривала с человеком… из того мира.
   – Из какого мира? – пролепетал Сережа.
   – Из того, который вряд ли будет моим, – загадочно ответила княжна. – Доводилось ли вам бывать в Петербурге, видеть государыню Елизавету?
   – Нет… ваше сиятельство. Помилуйте! Я видел лишь на портрете облик государыни.
   Сказал и поперхнулся. Как раз в этот миг девушка обратила к нему свое милое лицо. У Сережи была острая память, вдруг вспомнился ему царский портрет, рассматриваемый когда-то долго, с живейшим любопытством. Он обомлел: княжна показалась ему утонченным, приукрашенным списком с того портрета.
   – Что с вами? – удивилась девушка. И вдруг что-то печальное и растерянное промелькнуло в неожиданно потемневшем взгляде… Она быстро отвернулась.
   – Да полно на меня так смотреть, – сказала негромко, едва ли не с досадой.
   – Вы… кто? – вырвалось у Сережи.
   – Я? Княжна Августа Матвеевна Тараканова, приемная дочь нынешних помещиков, господ Дараганов, – спокойно ответила красавица, словно уже и не замечая волнения в его голосе.
   – Августа Матвеевна… Какое странное имя!
   – Странное?
   – А эти господа… Дараганы, они тоже князья?
   – Нет, они не князья, – глухо ответила Августа, не поднимая глаз. Ясно было, что ей хочется поскорее уклониться от подобного рода расспросов. Сергей понял.
   – Что вы читаете? – спросил он, бросив взгляд на книгу.
   – Флавия. Историю Иудейской войны.
   – Вас, наверное, учитель заставляет? – посочувствовал Сережа.
   – Учитель? Нет. У меня нет учителя.
   – Сами охоту имеете? О! А для меня книги хуже чумы!
   – Как жаль. А я люблю читать. Вся моя жизнь проходит в чтении. Но живые люди лучше книг… Сережа, простите великодушно, но пора.
   – Прогоняете меня?!
   – Нет, – мягко проговорила Августа, – просто… пора вам домой. Мы довольно с вами разговаривали.
   – Как же выйти отсюда? – приуныл Сергей.
   – Так же, как и вошли, – поддразнила княжна.
   Но видя, что юноша сейчас и впрямь полезет на яблоню, остановила его жестом.
   – Идите за мной, Сережа.
   Августа пошла в глубь сада. Ошеров – за ней. В густой тени деревьев пряталась запертая на засов калиточка, которую Сережа снаружи и не приметил.
   – Извольте, – сказала княжна Тараканова, отворяя калитку. – Как видите, вы не стали моим пленником.
   – Как бы я хотел этого, княжна! – воскликнул Сережа и неожиданно, впервые в жизни, опустился на колени перед девушкой.
   – Я перед вами такое ничтожество, Августа Матвеевна! Но не лишайте меня счастья… лицезреть вас снова… и…
   – А романы куртуазные вы все же читаете! – смеялась Августа. – Только не уверяйте меня, что полюбили с первого взгляда. Нет, нам нельзя больше видеться.
   – Но почему? Я клянусь вам, что никогда…
   – Да не в вас дело! Но идите же, идите… Сергей Александрович! Я была рада знакомству с вами.
   Сергей почувствовал, как гордость взыграла, душу переполнила обида. Он поклонился – как можно изящней – и с глубоким чувством собственного достоинства вымолвил:
   – Прошу прощения, сиятельнейшая княжна!
   – Да уходите же, – прошептала Августа, отворачиваясь с досадой.
   И с вздохом облегчения заперла калитку за гордо удалившимся Сергеем.
* * *
   – А-а-а, явился, шевалье! – Дмитрий Иванович был вне себя. – Что? Напомнить, как мать посекуции делала в младенчестве? Мон Дье!.. Ну что мне с ним делать? – ища сочувствия, обратился к сестре. – Леночка, да ведь мне же за него ответ давать!.. Ну что улыбаешься, охальник?! Думаешь, батюшка не видит с небес, как ты…
   – Да ведь вы, дядюшка, в Бога не веруете! – дерзко перебил Сергей.
   – Что… как… – смутился Дмитрий Иванович, – что ты врешь?.. Как не верую?
   – Да, вы сами утверждать изволили, читая некую книгу о том, что…
   – Как, Митенька, – всплеснула руками Елена Ивановна, – ты безбожные книги читаешь?
   Дядюшка побагровел.
   – Ну, Сергей Александрович! Иссякло мое ангельское терпение…
   – Брат, не гневайся! – заступился Гориславский, подмигивая раскрасневшемуся Сергею. – Не хотел он злить тебя…
   – Тетушка, – ободренный Сережа быстро перевел разговор в иное русло, – а кто такие ваши соседи ближайшие?
   – О! – уважительно протянула тетка. – Важные господа! Дараганы – родня самого Разумовского.
   – Как? Самого Алексей Григорьича? – встрепенулся Дмитрий Иванович.
   – Дараганы! – возмутился, напротив, муж Елены Ивановны. – Скажите, какие вельможи! Родня пастушка Розума. Есть чем хвалиться!
   – Иван Савич! – всплеснула руками Елена Дмитриевна. – Да что ж ты такое говоришь?
   Будто не ведаешь, что… – она понизила голос до шепота: – Да ведь он же супруг ее венчанный! И не Розум он уж никакой, а сиятельнейший граф Разумовский. Да словно и не знаешь, что за особа у сих Дараганов обретается…
   – Дараганы добрые люди, пожалуй. Но все ж таки Розум…
   – Милость Ее Величества и пастуха может в графы вознести, – сухо произнесла, перебив, Елена Дмитриевна. – И не нашего ума это дело. А ты, муженек, доболтаешься до того, что и природного дворянства лишат! А Дараганы в самом царском дворце живали, и сыночек их там воспитывался, пред государыниными очами…
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация