А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Царствие благодати" (страница 1)

   Йорген Брекке
   Царствие благодати

   Пролог

   Под кроватью нет никаких чудовищ.
   Он старается дышать ровно и вести себя очень-очень тихо. Любой звук может его выдать. Если не шуметь, злой дядя его не найдет, развернется и отправится восвояси. И все будет хорошо? Но пришелец, уходя, заберет маму с собой.
   Мальчик видел только руку. Рукав из такой же грубой ткани, как и папин комбинезон. Папа его надевает, когда чинит гоночный велосипед или что-то мастерит.
   Космический корабль, который мальчик собирал почти неделю, сломался; детальки валяются на полу. Некоторые из них лежат под кроватью, совсем близко от его укрытия. Проносясь по спальне, он смахнул корабль со стола; стол у него зеленый и пластмассовый, они с папой купили его в «Икее». Мальчик боится, что тот псих внизу услышал шум, когда кирпичики «Лего» посыпались на пол. Игрушечный Люк Скайуокер, о котором он так долго мечтал и которого родители недавно подарили ему на день рождения, валяется у самого его носа и таращит темные пустые глаза.
   Все, что он видел, – это рука и монтировка, ударившая маму по голове за правым ухом. Мамина голова откинулась назад, как у тряпичной куклы. Шея у нее была такая тонкая и белая. Круглые капли крови словно повисли в воздухе. Мама беззвучно осела на пол; ему пришлось сделать шаг назад, чтобы она его не придавила. А в дверях стояла темная фигура. Рассмотреть ее получше ему не хватило смелости. Даже непонятно, дядя это или тетя. Но пришелец точно хотел причинить им зло. Одно мгновение – не дольше вдоха – он ощущал желание защитить маму. А потом человек шагнул в дом, и мальчик снова увидел монтировку. На ней осталась кровь. Мамина кровь. Он повернулся и побежал.
   «Надо дышать тихо, – думает мальчик, – беззвучно».
   Он слышит шаги на лестнице. Тяжелые шаги, как у папы. А может быть, это он и есть? Может быть, он успел домой как раз вовремя, чтобы их спасти? Наверху шаги останавливаются. Он пытается вовсе не дышать. В груди уже свербит. Снова слышны шаги. Теперь они приближаются к нему.
   Две ноги на полу. На пути к кровати они наступают на остатки корабля, теперь детали совсем раздавлены.
   Под кроватью никаких чудовищ нет. Чудовище стоит у кровати. Оно медленно-медленно опускается на корточки. Мальчик слышит незнакомое дыхание. Затем – голос:
   – Я везде.
   Рука хватает его за волосы и тащит по полу. Кричать мальчику уже не хочется. В голове – одна мысль: «Сейчас я отправлюсь к маме».

   Часть I
   Музей Эдгара Аллана По

   Бог есть умопостигаемая сфера, центр которой везде, а окружность нигде.
Алан Лилльский[1], XII век

   Глава первая

   Берген, сентябрь 1528 года

   Мало хорошего слышал нищенствующий монах о городе Бергене и еще меньше – о Норвегии, родной своей стране, которую он почти не помнил. Край ненастья и несчастья, говорят про нее. Редкий город заберется так далеко на север. По сравнению с другими здешними поселениями Берген как-никак большой город, и если цирюльник решил осесть именно здесь, значит, у местных мальчишек он нашел то, что искал.
   Ког, на котором монах плыл от самого Ростока, был из тех, что раньше служили людям Ганзы[2]; здесь, в северных широтах, ганзейские коги все еще в ходу. В море они хороши, но все же не могут соперничать с английскими и голландскими торговыми судами. Ког перевозил муку, соль и бочки с пивом, к которым команда во время плавания основательно прикладывалась. В последний день во время шумной попойки на фордеке один моряк свалился за борт и утонул. Настроение у всех сразу испортилось – утопленнику было всего четырнадцать зим от роду, и на судне его любили. Нищенствующий монах так и не понял, за что. Его самого несчастный случай скорее позабавил. Утонувший юнец все плавание горланил по ночам, не давая монаху сомкнуть глаз. Спасибо сильной качке, теперь он приедет в Берген отдохнувшим. Каждому свое. Моряк на то и моряк, чтобы жить разгульно и недолго. Вряд ли кто будет всерьез скучать по утонувшему щенку.
   Они вошли в залив, называемый Воген, и команда принялась убирать паруса и определяться с местом, где бросить якорь. Стояла осень, но наверху, в горах, уже заметны были приметы зимы. Монах насчитал над городом семь горных вершин, белеющих снежными шапками. Внизу, в гавани, тихо накрапывал дождь, и каждая капля рисовала на темной глади воды правильную окружность.
   Монах скользнул взглядом по Бергену. Едва ли в нем наберется тысяч десять душ. Бергенхус – крепость у самого входа в залив, несколько церквей и богатых домов построены из камня, а остальной город – сплошь деревянный. Монах не мог припомнить, чтобы он раньше где-нибудь видел столько деревянных домов, тесно жмущихся друг к другу. Даже городская стена, казалось, целиком сложена из бревен. Пока корабль не замер на якоре, он забавлялся, представляя, как ярко запылает такой город, если вдруг случится пожар.
   На набережной он расплатился со штурманом за путешествие и повесил кожаный кошелек обратно на пояс. Как говорится, нищий монах всегда при деньгах. Путешественник вроде него вынужден несколько шире толковать завет брата Франциска[3] – это помогает избежать ненужных проволочек и кружных путей. Штурман пожелал ему удачи, и он смешался с толпой на ближайшей торговой улице, где собирался уладить кое-какие дела и перекусить. Минуту он постоял, прислушиваясь к чувству голода, которое не покидало его во все время плаванья из Ростока. Но горячая еда может еще немного подождать.
   Порядок прежде всего, сказал он себе. Этот принцип он перенял у мессера Алессандро. Вообще-то мессер имел в виду препарирование трупа, а не срочные дела в незнакомом городе, но порядок и здесь был нелишним. Почти все изречения мессера Алессандро можно применять к разным обстоятельствам. А если он хочет уйти из города с той добычей, за которой пришел, порядок имеет исключительное значение.
   Перво-наперво следует обеспечить себе отход из города.

   Когда ножи будут у него, он отправится дальше на север, к Тронхейму. Монах начал присматриваться к норвежским лодкам. Их в то утро на Немецкой пристани оказалось не много, но торговка, катившая ручную тележку с домашней выпечкой для моряков, сказала, что норвежских лодок много на другой стороне залива. Стоя и слушая занудные и довольно путаные указания торговки, как ему найти самый короткий путь на другой берег Вогена, он вдруг обнаружил – к нему возвращается норвежский язык. Четырнадцать зим миновало с тех пор, как он был здесь в последний раз, и язык – это единственное, что он еще помнил с тех времен. Норвежский язык и мамино лицо.
   Он купил у торговки пирожок и поблагодарил за помощь. Ему не очень улыбалось идти через весь город до того, как все будет готово. Вдруг он встретит цирюльника и тот его узнает? Но похоже, выбора у него нет. Он мог невооруженным глазом рассмотреть все йекты, шлюпки и шаланды, пришвартованные на том берегу. Как раз на таких небольших судах в этой гористой стране морем перевозят людей и грузы вдоль побережья. Он натянул капюшон на голову и отправился в путь.
   Говорят, город пахнет свободой, и запах этот не очень-то приятен. За несколько дней в море монах совсем забыл, с какой силой бьют в нос городские ароматы. Берген не был исключением, напротив: здесь к обычной вони помоев, нечистот и разлагающихся отбросов примешивались запахи тухлой рыбы и гнилого дерева. Проходя закоулками Вогсбюннена, монах ощутил острое желание зажать нос, но сдержался. Он не должен привлекать к себе внимания. Поэтому шел прямо, не глядя по сторонам и стараясь не встречаться глазами с людьми, попадавшимися ему на пути.
   Чем ближе он подходил к Странду, тем больше народу становилось на улицах. Здесь все говорили на напевном норвежском наречии. Сами дома были меньше, зато скота на дерновых крышах паслось больше. Он разузнал, где находится торговая контора, ведущая дела к северу от Бергена.
   – Нет, мои лодки завтра рано поутру не отчаливают, – недоверчиво прищурившись, отвечал на его вопрос приземистый торговец. На вид ему было около пяти десятков зим. Они стояли в темной кладовой в его доме, среди бочек и штабелей вяленой рыбы. Кожа на лице торговца имела тот же серовато-белый оттенок, что и сушеная треска; между словами он сплевывал на половицы.
   – А куда это святой отец так торопится?
   – У святых отцов тоже бывают срочные дела. И свободные деньги. – Монах встряхнул висящий на поясе кошель.
   – Кое-кто сказал бы, что, раз так, ты вовсе и не святой отец, а непонятно кто, – сухо заметил торговец, но монах понял: вес кошелька и звон монет произвели нужное впечатление. – Завтра рано утром в сторону Эстрота отчаливает шлюпка. Она не моя, но я могу договориться со штурманом. Только должен тебя предупредить: лодка принадлежит знатной фру, и она на монахов вроде тебя смотрит косо. Будешь умником, если сойдешь до того, как лодка причалит к Фосену, там наверху.
   – У меня на то есть свои причины. И вообще никаких дел иметь не желаю с тем, кто отверг святую веру Христову. Поверь, я таких в немецких землях навидался, – с чувством произнес монах и пообещал щедро заплатить и за поездку, и за то, что, вопреки безбожию своей госпожи, штурман возьмет на борт доброго христианина.
   Выйдя из лавки, он отправился закупить все необходимое для дальнейшего путешествия: добротную суму из кожи, немного вяленого мяса и несколько бутылок вина. На обратном пути он снова заглянул к торговцу, купил вяленой рыбы и положил ее в суму. Торговец, кстати, сообщил, что со штурманом договорился и теперь можно устраиваться куда-то на ночлег. Лавочник объяснил ему, где искать постоялый двор.
   – А тамошние хозяева хорошо знают город? – спросил монах, выходя из конторы.
   – Нет в Бергене человека, ни живого, ни мертвого, о котором хозяйка не знала бы всех сплетен, – ответил хозяин лавки и чуть не угодил насмешливым плевком в лежавшую перед ним большую связку отличнейшей вяленой рыбы.

   Лавочник сказал правду. Хозяйка постоялого двора обожала сплетни.
   В ее рассказах о цирюльнике ничего нового для монаха не оказалось, и он слушал вполуха. Все, что он хотел знать, – это где обретается ножевых дел мастер. Хозяйка пересказала ему все смехотворные слухи, ходившие по городу – иногда полуправду, иногда и того меньше, – и между делом сообщила достаточно, чтобы завтра утром он смог найти дорогу к цирюльнику. Теперь он знал, где ждет его дело, ради которого он приехал. Он совершит задуманное рано утром. Но не слишком рано. Когда план будет выполнен, важно уехать из города как можно скорее, а час отплытия лодки уже известен.
   Ночью монах лежал в нанятой комнате: розарий[4] скользил между пальцев, пока он размышлял о семи радостях Марии, бормоча «Отче наш», «Богородице Дево, радуйся» и «Славу». По обветшалому деревянному дому гуляли сквозняки. Осень приносила в Берген промозглые ночи, и холод просачивался в каждую щель. Ночь будет бессонной.

   Он вышел на бергенские улицы еще до первых петухов. Иней белым налетом лежал на дерновых крышах, а лужи, оставшиеся после вчерашнего дождя, покрыла тонкая ледяная корка. Он поплотнее укутался в плащ и двинулся вперед, следуя полученным накануне от хозяйки приметам. Они оказались точны.
   Когда он пришел на место и открыл дверь в темный зал, где цирюльник обслуживал клиентов, знаменитый мастер уже точил свои ножи. Было рано. Еще никто не приходил, чтобы побриться, пропустить стаканчик пива и поболтать, как это обычно бывает в подобных заведениях. Монах переступил порог, но капюшон с головы не снял.
   – Сдается мне, ты ошибся дверью, – сказал цирюльник. – Здесь ничего не делается бесплатно, да и кладовка у меня пуста, как это ни прискорбно.
   Монах не пошевелился и продолжил рассматривать собеседника, пряча лицо в тени капюшона. Цирюльник так его и не узнал. Пожалуй, ничего удивительного. Много воды утекло с тех пор, как они виделись в последний раз: теперь он уже не тот мальчишка, которым был когда-то.
   – Я пришел не за едой и не за твоей работой, – сказал монах.
   Цирюльник отложил нож, который точил, на стоявший перед ним столик. Там уже находился целый набор ножей – у каждого свое назначение. И каждым из них мастер владел в совершенстве. Это сейчас он только ровняет бороды и вскрывает нарывы. Разве что иногда позовут на пристань отрезать сгнившую ногу какому-нибудь моряку. Время великих деяний прошло. Прежде чем уползти в этот одинокий город на краю света, там, на юге, в Падуе, он был личным ассистентом самого мессера Алессандро. Многие из удивительных открытий мессера Алессандро о строении человеческого тела сделаны его руками. Много ночей провели они вместе, тайком склоняясь над смердящими останками преступников: цирюльник с ножом, а мессер – с пером и пергаментом. Сам монах был тогда маленьким мальчиком, ему разрешали лежать под прозекторским столом, слушать и нюхать, пока он не засыпал и цирюльник на руках не относил его в кровать. Вид ножей разбудил в нем детские воспоминания. Запах дерева и только что наточенных ножей, почти неслышный в вони гниющих людских тел.
   – Если не еда, то ведь что-то же тебе от меня нужно, – заметил цирюльник.
   – Верно, – отозвался монах. И сделал выпад. Кулак достиг цели, цирюльник упал на пол. Монах скинул капюшон, и свет зарождающегося дня, льющийся через отдушину в стене, осветил его лицо. Цирюльник оторопел.
   – Господи помилуй, – наконец проговорил он. – Это ты.
   – Боюсь, такому закоренелому безбожнику, как ты, слишком поздно взывать к милосердию Господню, – сказал монах.
   – Ты вернулся назад из преисподней. Зачем ты пришел? – Цирюльник не столько спрашивал, сколько умолял.
   – За твоими ножами. Во всем крещеном мире не сыскать ножей лучше.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация