А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Исповедь старого дома" (страница 8)

   – Аленька, а деток-то рожать? Уж больно не молодого ты выбрала себе в спутники.
   – А не спеть ли нам, Юрий Николаевич, чего-нибудь этакого?
   Аля быстро схватила гриф гитары, пока причитания матери не дошли до чужих ушей. Она чуть склонила голову: так что светлые (уже свои) локоны спустились на один глаз, тронула струны и завела нежным бархатистым голосом: «Я ехала домой…» Гитару она освоила на первых съемках, вокал поставили в институте, ну, а про давнюю любовь мужа к романсам догадаться ей было нетрудно по звучавшим из его проигрывателя Шульженко, Камбуровой и Вертинскому.
   Аля взяла последнюю ноту. Гости одобрительно закивали, кто-то даже раздобрился на несколько хлопков, мать умильно промокнула платочком глаза. Аля мысленно скривилась – для кого был разыгран весь этот спектакль, купился в очередной раз, встал с наполненной рюмкой и искренне произнес:
   – Моя жена – прекрасная женщина.
   Послышался поддерживающий мужской шепоток и делано равнодушный женский. Аля заметила, как снова заулыбалась мать, принимая похвалы в адрес дочери на свой счет. «Смейтесь, кивайте, шепчите, завидуйте, улыбайтесь, – думала Аля. – Вы можете сколько угодно соглашаться с ним или нет. Да-да, вполне можете не соглашаться, даже спорить. Что верно, то верно: не такая уж я и прекрасная женщина. Я прекрасная актриса, и я предоставлю вам возможность это понять».
   Так думала она, склонив светловолосую голову и нежно обнимая инструмент. И никто не смог бы угадать в этой истинной ласке и нежности, в этой скромности и невинности того напора, той страсти, того огня, что будет пылать через много лет на портрете в старом доме перед кроватью немощной старухи.

   7

   Женщины в церковь заходили чаще. Михаил по неопытности сначала считал их более набожными, чем мужчин, более скованными предрассудками, убеждениями и традициями, но вскоре получил отличную возможность убедиться в ошибочности такого взгляда. Отнюдь не все женщины направлялись к иконам, не все склоняли колени и ставили свечи, большая часть, негромко переговариваясь, терпеливо ждала очереди на исповедь.
   Исповедовались охотно и много. И не потому, что грешили часто, а потому, что словом перемолвиться да совет получить от умного человека каждой хотелось. В интеллигентности и прозорливости служителей церкви никто не сомневался, а потому и Михаила воспринимали если не в качестве истины в последней инстанции, то, во всяком случае, в качестве доброго и мудрого наставника.
   А Михаил… Михаил так устал смиренно улыбаться, покачивать головой и выдумывать утешения на слезы и жалобы! Ему претило играть, ему наскучило наставлять. Если бы он получил знак о пользе своего занятия, то, возможно, смиреннее относился бы к своей участи, но прихожане выливали на него свои проблемы, ждали с надеждой, когда же он выловит из этого котла людских поступков, смердящего хитростью, похотью и трусостью, что-нибудь стоящее и наградит спасительным «Покайся», или «Прочти трижды «Отче наш», или еще каким-нибудь мало значащим и совершенно, с точки зрения самого Михаила, не успокаивающим совесть лекарством… Он выслушивал, и награждал, и отпускал с миром, но сам мира не чувствовал. Не ощущал своей пользы, не чувствовал необходимости. Да, приходили, да, делились, да, внимали. И только.
   Если бы был с ним рядом отец Федор, то объяснил бы, что любому человеку не так важно, чтобы с ним говорили, гораздо важнее, чтобы его слушали и слышали. Но Михаил остался один, и некому было вести с ним философских бесед о природе человеческой души. А души между тем в большинстве своем были настолько бездуховны, что если и могло их спасти нечто, то уж никак не троекратное прочтение молитвы.
   – Я, батюшка, не виноватая, вот те крест. Щас нормальных-то днем с огнем не сыщешь, а чтоб у него еще и руки не из одного места росли, такие попросту перевелись. Ну ежели ходит ко мне мужик, даром что женатый, что же, мне его гнать, что ли? Он мне и пол залатает, и потолок побелит, и детям гостинцы принесет. Как же его гнать-то, коли от него одна польза?
   А что ответить? У него самого познаний на этот счет не больно много. Разве что:
   – Блуд – это смертный грех.
   – А меня пугать не надо. Я пуганая. Я пришла, рассказала. Может, и покаялась даже. А раз покаялась, грех отпусти – и дело с концом.
   «Лихо получается. Ворочу, чего хочу, а отвечать за это не собираюсь». Но так Михаил только думает. Произносит старое, знакомое, ожидаемое:
   – Иди с миром.
   Или другая исповедь:
   – Я если о чем и жалею, отец, так о том только, что хворостина оказалась никуда не годной и сломалась через пять ударов. Так бы ему, обормоту, несдобровать. Ишь удумал, учительнице на стул жабу положить! Ни стыда ни совести!
   – Зато ребенка своего дубасить – это и не стыдно вовсе. – Мысли оказываются мыслями вслух.
   – А чего ж тут стыдного? Скажете тоже! Будто вас мамка никогда ремешком не охаживала?
   Женщина, не стесняясь, говорит то, что думает, и тут же зажимает руками свой болтливый рот. Вот ведь бес попутал священнику такое ляпнуть! Но священник-то ненастоящий, поэтому конфуза не замечает, удивляется только:
   – Меня?
   Михаил пытается представить свою мать с ремнем в руках. Тщетно. Не получается. Разве что тоненький ремешок, и не в руках, а на поясе собственноручно связанного трикотажного платья. Мама за всю жизнь пальцем его не тронула, даже голос не повысила ни разу. Окрики, нотации и поучения были отцовской повинностью. У мамы же для «любимого Мишеньки» имелись только ласка в неограниченных дозах и в самых обильных порциях.

   – Пару схватил.
   – По какому?
   – По географии. Не смог перечислить все пятьдесят американских штатов.
   – Позор! – резюмировал отец. – И это сын академика! И это наше будущее!
   – Неплохо было бы знать хотя бы сорок девять, – мягко говорила мама.
   – Позор! – заключал отец и громко хлопал дверью. И почти одновременно с хлопком двери мать прижимала его к себе и весело шептала в ухо:
   – Лично я вспомню разве что десяток. А ты сколько вспомнил?
   – Двадцать пять.
   – Герой!

   – Я Петьке Сафроненко по физии смазал.
   Бабушка хватается за сердце, отец брезгливо кривится:
   – Михаил! Что за выражения! Надо говорить: «Ударил по лицу».
   – Ну, ударил, – покорно соглашается Мишка, но на отца не смотрит, не сводит взгляда с матери, которая старательно изображает недовольство, пытаясь нахмурить брови. Но те не слушаются, ползут вверх удивленными домиками и открывают веселые искорки в глазах. Наконец глаза становятся серьезными:
   – А за что ты его ударил?
   – За дело.
   – Господи помилуй! – чуть не крестится испуганная бабушка.
   – Не дерзи! – продолжает кривиться отец.
   – Ну… за дело, значит, за дело, – протягивает соломинку мама. – Пойдемте лучше чай пить.
   И только после чая допрос с пристрастием – и выяснение причины, и разговоры о том, что драка – это не метод. Это отец так считает. Он меряет шагами комнату и монотонно рассуждает о том, что «добро, которое должно быть с кулаками, – и не добро вовсе, а так, одно название».
   – Но это ведь не я придумал! – пытается выстроить защиту Мишка.
   – Не ты. А тот, кто помудрее и поизвестнее, придумал еще и теорию «непротивления злу насилием», но тебе, видно, слова великих нипочем.
   – Папа, я же девочку защищал!
   – Тоже мне, Ромео! Ты мне и директору школы прикажешь про эту любовь-морковь рассказывать? – Отец сокрушенно качает головой и выходит из комнаты, как всегда, оставив последнее слово за собой.
   – Девочку, говоришь? – Мама уходить не спешит. – Герой!
   И столько искренней гордости в этом слове, столько довольства, столько нежности, что Мишке и в голову не приходит сомневаться в собственном героизме.

   – Так что же ты молчала? – Михаил с искренним недоумением разглядывал новую знакомую.
   Впрочем, новой знакомой эту девочку назвать можно было с большой натяжкой. Она приходила уже второй месяц. Но приходила всегда по-разному. То врывалась шумным ураганом, внося с собой в комнату сначала тепло бабьего лета, потом кружащий голову яркими красками листопад, затем холодный, пробирающий до костей ветер. То вдруг робко останавливалась у порога, словно не имела ни сил, ни желания пройти дальше, походила на брошенную собаку, которую выгнал хозяин и не сказал, куда ей теперь податься. То вдруг, не церемонясь, не раскланиваясь, но и не стесняясь, быстро проходила в комнату, усаживалась на кровать, поворачивала голову к окну и смотрела вдаль с отрешенным видом, словно хотела сказать: «Ах, мне совершенно все равно, что вы мне сейчас будете говорить».
   Она никогда не была одинаковой. Она казалась книгой, в которой, если Михаил и мог что-то прочесть, то не больше одного предложения. Потому и встречал ее всякий раз с настороженностью, потому и относился до сих пор как к новому человеку.
   А как иначе, если уже целый месяц он пересказывал ей мастер-классы известных актеров, помогал ставить этюды, разучивал с ней басни и до хрипоты спорил о том, какое слово надо выделять в строке «Февраль. Достать чернил и плакать…», а она даже не потрудилась сказать ему, что все эти занятия ей попросту не нужны? Она бы и дальше не потрудилась рта раскрыть, если бы только он не включил ей запись. А как гордился собой, как ликовал, что удалось выклянчить, достать хотя бы на один день. А каким самодовольным голосом заявил, усаживая ее перед телевизором:
   – Смотри и учись!
   Она посмотрела минут пять, потом пожала плечами:
   – Я это видела раз десять.
   – У тебя есть запись? – Он не мог поверить. Видеомагнитофоны были огромной редкостью. Если кто и мог похвастаться подобной вещицей, так только сын академика.
   – Нет. Я так видела. Живьем.
   – С ней в главной роли?
   – А с кем же? Она дублеров не выносит.
   – Откуда тебе знать?
   – Поверь, я знаю.
   – Тьфу! Терпеть не могу злой бабской зависти. Она – великая актриса. А ты кто? Девчонка! Как ты можешь с таким пренебрежением отзываться?!
   – А вот могу!
   Она вскочила со своего излюбленного места на кровати. Глаза пылают огнем, мелкие кудряшки трясутся. Миша тоже сердится, но ее воинственный вид отчего-то его смешит. «Надо сказать ей, чтобы избавилась от мелкого беса на голове. Сделала из себя овцу и блеет теперь».
   – Да ты права не имеешь! Ты ее совсем не знаешь, и она тебе никто.
   «Будет дальше спорить, пошлю к черту. Зависть, конечно, – двигатель прогресса, и в творческих кругах без нее не обойтись, но все хорошо в меру. Великими восхищаться надо, уважать их и…»
   – Она – моя мать.
   Вот так. И разве можно назвать эту девочку не незнакомкой, а как-то иначе? Целый месяц бегать к студенту на обучение, слушать, затаив дыхание, его разглагольствования, входить в образ и читать тексты так, как он скажет, слушать его советы, словно он не третьекурсник, а маститый режиссер, – и все это когда у тебя дома, под боком самая настоящая, состоявшаяся, успешная, знаменитая актриса! Да какая актриса – звезда! Как тут широко не раскрыть глаза, не схватиться за голову, не закружиться по комнате в вихре непонимания и не вымолвить:
   – Так что же ты молчала?
   Никаких объяснений. Пожатие плеч, взгляд в окно. Наконец спокойное, ничего не выражающее:
   – А зачем говорить?
   – Как?! – Теперь она представляется ему не просто незнакомкой, а по меньшей мере незнакомкой-идиоткой. – Ты зачем сюда ходишь, свое время тратишь, если у тебя дома такой профессионал?
   – Дурак ты! – Она вспыхнула.
   Он действительно дурак. Тут же спохватился, начал извиняться неумело:
   – Я не то хотел сказать. Ты приходи, сколько хочешь. Я просто не понимаю, к чему все эти уроки, репетиции, копания в текстах. Мы могли бы сходить в кафе, или в кино, или вот на дачу съездить. Поехали, а? Я тебя с нашими познакомлю. Режиссеры знаешь какие фантазеры? Не соскучишься.
   – А мне и так не скучно.
   – Нет, серьезно, Ань, – он осторожно взял ее за руку, рука немедленно отдернулась, – мы могли бы просто дружить, если тебе есть с кем заниматься.
   – Да не с кем мне. С чего ты взял?! – Теперь уже девушка кружила по комнате недовольным вихрем.
   – Ты же сама сказала, что она твоя мать. Она могла бы с тобой заниматься.
   Вместо ответа – оглушительный, резкий смех, но совсем не веселый.
   – Ладно, допустим у нее нет времени: гастроли, слава, мужчины. – Девушка недовольно кривится, и Миша тут же осекается («Вот незадача – болтанул лишнего, но он же не виноват, что пресса никогда не побрезгует известить публику об очередном громком романе звезды»). – Ань, но ты же не станешь спорить с тем, что она в состоянии нанять для тебя любого, даже самого дорогого репетитора.
   – Да не станет она никого нанимать!
   – Но почему?
   – Я же сказала: не терпит она ни дублеров, ни конкурентов. И своими руками растить себе смену тем более не станет.
   – Это, по-моему, бред какой-то! Да какая нормальная мать откажется помочь своему ребенку?!
   – Да? – Вихрь на секунду остановился, а потом обрушился на него всей мощью обиды: – А какая нормальная мать, жена академика, станет выселять своего сыночка из шикарной квартиры в общежитие? Думает, видак разрешила из дому взять, сразу лучшей на свете мамашей стала?
   Громкий хлопок пощечины, резкий крик:
   – Заткнись!
   Она – незнакомка. Те, кого он знает, никогда не простили бы. Схватились бы за алеющую щеку, залились бы слезами обиды и выскочили бы за порог, чтобы больше никогда на нем не появляться. А она только на кровать осела. Глаза сухие, смотрят без обиды, скорее с осторожным любопытством, и голос спокойный:
   – Извини.
   – И ты меня.
   С тех пор разговоры о матерях между ними – негласное табу. А жаль. Ему так хотелось тогда рассказать о том, что когда-то, не так уж давно, он был героем, и мама была той, что никогда не даст своего героя в обиду. Он и расскажет со временем, чуть погодя. Все это было так давно… А теперь:
   – Родители меня не били, – спокойно ответил Михаил испуганной своей откровенностью тетке.
   – Оно понятно. Они же у вас, наверное, люди интеллигентные. Словами объяснять умеют.

   – Это не объяснить словами.
   Четырнадцатилетний Мишка притаился за кухонной дверью и слушал, как мама своим обычным спокойным голосом о чем-то говорила с подругой. Хотя нет. Не совсем обычным. Что-то ведь заставило его подкрасться к двери и навострить уши? Если бы разговор был праздным, мальчишка им бы не заинтересовался.
   Подруги к матери приходили часто. Всем нравилось бывать в хорошо обставленной большой квартире, пить, сидя за дубовым столом в светлой двадцатиметровой кухне, дорогой, привезенный из-за границы кофе. И непременно с конфетами, причем не с карамелькой, не с батончиками, а с «Белочкой», или с «Суфле», или с «Мишкой» (тем, что на Севере). Женщины сидели за столом, обжигали губы о горячий напиток, разлитый в настоящие чашки из тонкого фарфора, стряхивали пепел с импортных сигарет, что мама, не скупясь, доставала из недр бара, и неспешно беседовали о премьерах, о выставках, о каких-то общих знакомых, имена которых Мишка не знал и не пытался запомнить. Мама никогда не пыталась избавиться от его общества. Он уходил сам. Эти разговоры с перебиранием фамилий, впечатлений и чувств, которые в силу возраста были мальчику чужды, а потому неинтересны, казалось, не привносили в его мир ничего, кроме скуки.
   – Вы подписались на Джека Лондона? – задавался вопрос между глотком и затяжкой.
   – Я уже получила первый том, – в голосе матери слышалось оживление. – Потрясающие рассказы. Не оторвешься!
   – А «Маленькая хозяйка…» в каком томе будет?
   – Говорят, в третьем. Но рассказы, поверь, ничем не хуже. Лондон мне открылся с какой-то новой стороны. Так жизненно, так правдиво! Такое впечатление, что написанное происходит не где-то и с кем-то, а с тобой здесь и сейчас.
   – Да, Лондон – великий писатель.
   Очередная затяжка – и Мишка спешил ретироваться, пока его не спросили, читал ли он Лондона, Драйзера, Голсуорси и великих русских писателей, трудами которых заставлены полки в гостиной.
   Немного теплее относился он к воспоминаниям. Иногда вместе с сигаретами из бара доставали коньяк – и тогда Мишка с удовольствием появлялся на кухне послушать, как разомлевшие от спиртного женщины ударяются в веселые, одновременно меланхоличные и нескончаемые «А помнишь?» Именно подогретая алкоголем память маминых подруг помогла ему узнать, что отец, будучи доцентом, играл на гитаре не только романсы, но и вовсю горланил дворовый шансон, а порой даже снисходил до еще малоизвестных бардов. Мишка хотел бы это услышать. Пение в их семье считалось прерогативой матери, и пела она в основном иностранные, но отчего-то родные Мишкиному сердцу песни.
   – Tombe la neige[4], – разливалось по комнате бархатистое сопрано, и Мишке казалось, что пушистые снежинки кружатся в доме вместе с мелодией.
   Отец же давно превратился в слушателя, гитару в руки не брал и снисходил лишь до того, чтобы иногда, увидев, как гости – такие же важные, как он сам, ученые, профессора и академики – начинали покачиваться в такт дивной музыке, подпеть несколько слов, изображая удовольствие.
   Из воспоминаний Мишка узнал и то, что знакомство родителей состоялось в студенческом походе, и что мама была старостой курса, отличницей и подающим надежды биологом, и что она отказалась от какого-то невиданного международного гранта на обучение, полученного в аспирантуре, потому что в случае отъезда никогда не смогла бы выйти замуж за отца.
   – И курила бы ты сейчас те же самые «Мальборо», – говорила хорошо принявшая на грудь очередная подруга, – и запивала бы «Наполеоном», и обстановочка была бы такая же богатая, только твоя личная, а не казенная. И разъезжала бы небось на «Мерседесе», а не на «Волге».
   – Ну, зато «Волга» с водителем, – пыталась отшутиться мама.
   – Я серьезно, – обижалась подруга.
   – В таком случае, – мама тоже вмиг становилась серьезной, – объясни мне, пожалуйста, зачем мне квартира, машина и коньяк без него? Хотя без него только и останется, что коньяк.
   Подруга терялась, отмахивалась, говорила непонятное Мишке:
   – Ничего-то ты вокруг себя не видишь.
   Мама соглашалась:
   – И не хочу.
   А Мишка терялся в догадках: чего такого особенного она не видит и почему, если мама могла иметь столько всего интересного без папы, она этого не имеет.
   Впрочем, такие воспоминания случались довольно редко. Гораздо чаще на кухне раздавалось:
   – А помнишь, как Тамарка надела парик и отправилась к Борьке на свидание, а он ее не узнал и все пытался познакомиться?
   – А помнишь, как бутылку портвейна на билеты в Большой поменяли?
   – Ага. Пришли, а там Плисецкая в главной партии.
   – А помнишь, в доме кино рядом с Лановым сидели?
   – А на выставке Дали у служебного входа с Глазуновым столкнулись.
   – Вот видишь, как выгодно быть женой академика.
   И женщины смеялись, а Мишка восторженно крутил головой и слушал, слушал, слушал до тех пор, пока воспоминания не приобретали опасный характер:
   – А помнишь, в Политех бегали?
   – Да, столько народу собиралось на литературные вечера.
   – И ведь заслушивались же, и стихи знали, и учили, и повторяли.
   – Удивительно. Сейчас как-то уже не так.
   – Да, меняются поколения.
   Тогда Мишка соскальзывал со стула и спешил укрыться в недрах квартиры от разговоров о вымирании культуры, деградации молодежи и просьб прочитать хотя бы несколько строк из Вознесенского или Рождественского.
   Он даже представить себе не мог в те годы, что посиделки с подругами матери оказывают на формирование его личности гораздо большее влияние, чем нотации отца, который читал лекции до того скучным голосом, что физика и математика представлялись Мишке не менее скучными и нудными. Зато литература, искусство, живопись, поэзия казались ему живыми. Они были наполнены эмоциями, царившими на кухне, весельем, беззаботным смехом и затаенной грустью. Мальчик начал читать, и в подростковом возрасте мог и поддержать беседу о Джеке Лондоне, и продекламировать что-то из Евтушенко. Иногда его просили, и он с удовольствием откликался на просьбы, видя, какое удовольствие доставляет этим матери. Но чаще о нем не вспоминали, потому что он сам потерял интерес к кухонным посиделкам. Нового там ничего не происходило, а все старое он знал наизусть. К тому же у любого нормального подростка найдутся дела гораздо более важные, чем участие в беседе двух, а то и трех-четырех не вполне трезвых женщин. Возможно, он не рвался туда и потому, что при желании мог слышать все из своей комнаты. Дверь на кухню никогда не закрывалась, а женщины говорили возбужденно и громко, так что нужды таиться и подслушивать не было никакой.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация