А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Исповедь старого дома" (страница 22)

   Миша все чаще говорил о покупке дома. И непременно с бассейном. И мебель чтобы итальянская. И гараж обязательно на три машины.
   – Зачем дом? – удивлялась Аня. – Детей нет, а для троих и эта квартира – хоромы. А мебель итальянская для чего, если я тебе какую захочешь сделаю: хоть итальянскую, хоть французскую. И модерн могу, и антиквариат, ты же знаешь. Тебе ведь нравилось все, что я здесь смастерила…
   Миша кривился, спрашивал вызывающе:
   – У тебя разве есть время молотком махать? Твое дело сниматься. И потом, как ты себе это представляешь: вот наш диван, его Аня сделала? Мы что, бедствуем? У нас денег нет? Что люди скажут?
   – А какая разница?
   – Большая, Анечка, большая. У нас теперь статус, и ему надо соответствовать.
   – А гараж на три машины – тоже для статуса?
   – Для него, милая, для него.
   Аня помолчала недолго, потом произнесла задумчиво:
   – Ничего у тебя не выйдет.
   – То есть?
   – Не получится переехать.
   – Почему это?
   – Мама ни за что не согласится уехать отсюда.
   – С чего ты взяла?
   – Здесь Леночка. Разве ты забыл?
   – Знаешь, я предпочел бы забыть. И еще: если она так помешана на своей Леночке, она может остаться с ней. А если ты беспокоишься о ее безопасности, не вопрос: наймем нянек, сиделок, тетушек, да кого угодно.
   – Любовь не наймешь, Миш. И потом, разве ты не беспокоишься?
   – Беспокоюсь, Ань. Но я и о нас беспокоюсь. Я волнуюсь, понимаешь ли, что мы работаем, вкалываем, пашем, а главного в жизни не видим.
   Она посмотрела на него как-то странно. Так, будто видела в первый раз. И сказала тихо, как-то надломленно, словно из нее разом ушли все силы:
   – Мне казалось, главное у нас уже есть.
   Ушла, заперлась в ванной, долго плакала, судя по покрасневшим глазам, но больше ничего так и не сказала. А он тогда не придал особого значения, решил: «Дура. С жиру бесится».
   А теперь? Теперь Михаил знал: Аня была гораздо умнее и прозорливее. Она-то сразу понимала, что в жизни главное.
   – Любовь… – эхом повторил Михаил за священником. – Наверное, вы правы. Только я ее потерял.
   – Потерял? – прозвучало с кровати сочувственное. – Разлюбил, стало быть?
   – Почему «разлюбил»? Да я и сейчас…
   Договорить он не успел, столкнулся взглядом с глазами, засветившимися одновременно и укором, и радостью. А за взглядом и слова подоспели:
   – А говоришь «потерял», дурачок!

   17

   Нигде и никогда Анна не чувствовала себя так хорошо и спокойно, как теперь в этом таком далеком от ее прежней жизни доме. Разве что ребенком в Комарове было ей так же радостно: вольготно носиться по участку, слушать пение птиц и смотреть на небо без единой мысли в голове.
   Теперь, конечно, о пустой голове мечтать не приходилось, да и беззаботность так и осталась навсегда в Комарове. Но было в этой размеренной, почти скучной жизни что-то притягательное, соответствующее ее внутреннему состоянию, что Анна сама не заметила, как сначала перестала тяготиться положением отшельницы, а потом и начала получать от него удовольствие.
   Лучшим помощником в этом добровольном заточении была для Анны собака. Анна подобрала Дружка в придорожном овраге. Их как раз перевозили в этот дом, и Анна попросила остановиться (у нее все еще иногда начинало сжиматься под ложечкой из-за езды в автомобиле). Она вышла, спустилась в канаву, увидела в луже дрожащую собаку с перебитой лапой. В машину вернулись вместе. Только теперь Дружок перестал, наконец, бояться снова оказаться брошенным. Поначалу он пытался всюду сопровождать новую хозяйку и по-настоящему волновался, если оставляли дома, запирали в комнате или просили не мешать. Но теперь собака поверила, начала жить своей жизнью. Могла убежать за ворота и несколько часов вынюхивать по окрестностям кошек, могла развалиться на открытом месте участка, подставив брюхо солнышку, и не реагировать на окружающие звуки: стучал ли рубанок, жужжала ли пила, хлопала ли калитка – она не обращала внимания. Была поглощена собственной жизнью – приятной и спокойной, потому что протекала эта жизнь в любимом доме среди любимых людей.
   Анна и сама уже привыкла к дому. Конечно, он не был пределом мечтаний. На террасе дуло из щелей, и в ветреные дни становилось невыносимо холодно. В нескольких комнатах до конца не закрывались ставни и, бывало, хлопали в ночи, пугая своим стуком. Винтовая лестница предательски скрипела и грозила ускользнуть из-под ног. Но было в этом здании главное качество, которое скрашивало все недостатки, – по до конца не понятным причинам он казался Анне родным, будто созданным специально для нее.
   Хотя, конечно, это было не так, строился он совсем для другой женщины. Хозяин дома, отдавая Анне ключи, так и сказал: «Бери, живи, сколько надо. Это ведь ее дом. Раз она сама не приехала, пусть хоть гости ее поживут».
   Она тогда на расспросы не решилась, чужие скелеты ворошить не хотелось – своих полно. Но теперь ей было жалко расставаться с домом. Бегство казалось предательством по отношению к той, которой он был подарен и которая поделилась своим подарком с ней. Анне стало так хорошо и привольно жить здесь, что ей иногда чудилось, будто отъездом она обидит и рассердит сам дом. И так не хотелось его обижать, что она, как могла, оттягивала момент поисков нового пристанища, сборов и переезда.
   Хлопот она никогда не любила, всегда собиралась быстро и максимально просто. Наверное, эта черта была одной из немногих унаследованных ею от матери. Та (в отличие от дочери) много раз меняла адреса, пускаясь если не в авантюры, то в приключения, но делала это всегда налегке. Шубки, украшения, звания, медали и дочь кочевали с ней от одного мужа к другому, а остальное – дело наживное. Анна переезжала гораздо реже, но так же просто: чемодан, зубная щетка, паспорт – и вперед, к новым рубежам.
   Рубежи перед Аней открылись с момента, как на телеэкраны страны вышли первые серии Мишиных творений. Ее называли открытием, будущей звездой, российской «рабыней Изаурой» и «Дикой Розой» в одном флаконе. Даже строгие критики попали в плен ее молодости, красоты и безыскусности и в рецензиях предпочитали не вспоминать о том, что сериалы – низкопробный жанр.
   Аня была счастлива. Почти совсем счастлива. Если бы только не…
   – Мама, у нас новый проект. Двести пятьдесят серий – полгода работы. И история интересная.
   – Интересные истории у Чехова и Островского. И идут они в театре, а не в телевизоре.
   – Зачем ты так?
   – Просто хочу, чтобы ты понимала: здесь хвастаться нечем.
   – Но меня узнают на улице. Просят автограф, говорят слова благодарности.
   – Нука, это дешевая популярность. Да, миллионам интересно узнать, от кого родит и родит ли в конце концов твоя героиня, но ни у одного из них из-за этого не переворачивается душа. Думаешь, кто-то из них стал добрее, посмотрев на твое творчество? Кто-то заплакал, испугался, испереживался по-настоящему? Да, бывают развлекательные комедийные сериалы, неплохие, кстати. Но они преследуют другую цель: рассмешить. И они своей цели достигают. Твоя работа – драма, а драма должна затрагивать серьезные чувства. А не затрагивает, значит, это не пьеса, а всего лишь пародия. Так что ты, Нука, пародистка. Если хочешь посмотреть на настоящее мастерство, приходи ко мне в театр. Чем ломаться перед миллионами, лучше держать в настоящем напряжении пару тысяч человек, сидящих в зрительном зале. Вот так.
   И вешала трубку. Всегда вешала первой, не спрашивая, как дела, не приглашая в гости, не интересуясь личным.
   Аня и сама не знала, зачем продолжала регулярно звонить, зачем выслушивала все унижения и никогда не решалась первой закончить разговор. Она предпочитала считать, что делала это оттого, что мать есть мать, и лучше, когда она все-таки есть. «Худой мир лучше доброй ссоры» – эта народная мудрость стала девизом их отношений.
   – Мама, я вышла замуж.
   – Рановато, конечно, но, надеюсь, это того стоило. И кто он?
   – Начинающий режиссер.
   – Начинающий? Какая глупость! Ты дура, Нука!
   – Почему?
   – Потому что у начинающего режиссера два пути: либо он превращается в зрелого и успешного, либо очень быстро становится старым, пьяным неудачником. А сейчас он стоит на распутье, и ты зачем-то встала вместе с ним, хотя могла бы сразу пойти в нужную сторону.
   – Но мне интересно пройти всю дорогу.
   – Я же говорю, дура. Ладно, мне на репетицию надо. Ты отцу позвони. Может, он подкинет твоему режиссеру парочку серьезных операторских идей.
   И все. Короткие гудки. И ни одного вопроса о том, где живешь, как живешь, и хватает ли тебе на хлеб, и не подкинуть ли на масло.
   – Мама, мне нужен хороший психиатр.
   – Нука, я выбираю платье для приема в Академии наук. Андрюша совершил какое-то очередное невероятное открытие, приезжают иностранцы с предложением о покупке. Нам светит «нобель», представляешь?
   – Мама, я сказала, что мне нужен психиатр.
   – Ах да… я поспрашиваю и перезвоню тебе, если не забуду.
   Психиатра мать действительно нашла, и он даже помог свекрови: воспоминания о Леночке стали скорее светлыми, а не удручающими. Но об одном актриса Панкратова забыла – поинтересоваться, кому понадобился врач. А что, если собственной дочери? Хотя и на это «а что, если…» был у Ани готовый ответ: ничего.
   – Мама, в субботу презентация нового сериала. В нем хорошие актеры снимались. Приходи, пожалуйста.
   – Нука, суббота предназначена для отдыха, а не для походов на презентации. А хорошие актеры в сериалах снимаются от нужды, а не от охоты. У вас там они средства получают для физического существования, а душевную подпитку можно обрести только в театре. Ты бы хоть в антрепризу, что ли, устроилась. Знаешь, сейчас это становится популярным. Театр не репертуарный, график под тебя скроен… Хочешь, снимайся в своем ширпотребе, но и про настоящее искусство не забывай.
   Мать высказывала мнение и швыряла трубку. А Аня терпела и слушала. И слушала отчасти из-за того, что понимала: мать права. Вершины творчества в сериале достичь невозможно. Да, качество ушло вперед и, скорее всего, будет идти и дальше. Да, отнюдь не все «мыльные оперы» следует относить к ширпотребу: и бюджет хороший, и историческая подлинность, и талантливые актерские работы. Талантливые, но не гениальные. И не потому, что актеры плохие, а потому что даже самый великолепный актер не может изо дня в день по десять-двенадцать часов играть, как в последний раз, отдавая всего себя без остатка. Так не то что съемочный период, смену не продержаться.
   Слова матери не только ранили, но и подстегивали к действиям. После таких разговоров Аня вспоминала свои мечты и стремления, вновь ею овладевало отчаянное желание доказать гордой и самовлюбленной актрисе Панкратовой, получившей к тому времени звание народной артистки России и жалевшей о том, что развалился Союз («А то бы народную СССР дали»), что и она, Аня, ничуть не хуже.
   Сначала Аня не стала отказываться от проб в один кинофильм, потом в другой. Затем попросила Михаила взять на ее роль кого-нибудь другого и уехала сниматься в настоящей, большой картине у известного режиссера. Роль получилась удачной, хвалебные отзывы не заставили себя ждать – и вскоре Аня стала обладательницей серьезных кинопремий.
   Миша изображал радость и гордость, но не могла она не чувствовать и не понимать его зависти из-за того, что она занималась тем, чего он себя давно лишил.
   Колесо вертелось безостановочно: производственная компания расширялась, запуская все новые и новые проекты, из маленькой группы энтузиастов вырос настоящий медиахолдинг, владеющий каналами, радиостанциями и несколькими популярными журналами. Сериалы отошли на второй план, на первом оказались планы, контракты и инвестиции. В голове у Михаила теперь не крутились сценарии, а беспрерывно работал калькулятор. Материальная сторона стала важнее творческой, а собственный статус – главнее желаний ближнего.
   Аня же попала сразу в три антрепризы и со съемок уезжала на гастроли, забегая домой лишь для того, чтобы поменять вещи в чемодане. Чего им не хватило: опыта ли, терпения, желания удержать и сохранить – сложно сказать, но, так или иначе, отношения катились в пропасть.
   – Миш, – звонила она из Пятигорска, – у нас третий день аншлаги.
   – Поздравляю. – Голос скучный и утомленный.
   – Ладно, я не за этим звоню. Я хотела спросить: может, приедешь? Здесь воздух такой чистый: прелесть просто. Тебе ведь отдохнуть надо. Погуляли бы, подышали. Представляешь, здесь ведь тот самый Провал, в который Гомиашвили билеты продавал.
   – Да провалился бы этот Провал! У меня сроки горят, а ты «погуляем»!
   Случалось и наоборот:
   – Ань, у меня пауза образовалась. Давай прилечу.
   – Да нет, Миш, не стоит. Режиссер ругаться будет, он этого не приветствует. Считает, что это отвлекает актера от работы.
   – Иногда полезно отвлечься…
   Но отвлекаться вместе не получалось: у Миши церемония ТЭФИ – у Ани гастроли. У нее «Кинотавр» – у него запуск проекта. У мужчины – презентация в шикарном отеле в центре Москвы, у женщины – съемки драматичной картины в каком-нибудь захолустье. А отвлечься хотелось.
   Неважно, кто сдался первым. Но им стал Михаил. Отвлекся один раз, отвлекся другой. Аня знала – в творческой тусовке полным-полно длинных языков, да и фотографии его «отвлечений» не заставили себя ждать.
   Она промолчала в первый раз, стерпела и во второй, а на третий вместо долгих и мучительных объяснений оставила только короткую записку:
   «Яблоко от яблони… Не волнуйся: с ума не сойду. Ушла. Прощай. Аня».
   Долгих сборов и шумных переездов она не любила. Поехала к матери. Появлением своим особых эмоций не вызвала. Пришла и пришла. Что есть, что нет – разницы нет. В общем, все, как обычно.
   Академик к тому времени отошел в мир иной, оставив народной артистке и шикарную квартиру, и отличное пожизненное содержание в виде процентов, регулярно поступавших на счет (иностранцы прилично платили за научные открытия). На эти средства можно было по-прежнему содержать домработницу, покупать наряды и время от времени поправлять тронутые возрастом участки лица и тела. Душу, правда, скальпель исправить не мог:
   – Дура ты, Нука. Показала характер и возвращайся, а то уплывут твои денежки к другой: помоложе и порасторопнее.
   – Пусть. Не в деньгах счастье.
   – Но и с голым задом, знаешь ли, можно чувствовать себя на седьмом небе только в двадцать, а тебе уже четвертый десяток пошел.
   – Сама разберусь.
   Разбираться самой не получалось. Миша пробовал вернуть жену. Сработала мудрость «что имеем – не храним, потерявши – плачем». Пытался наладить отношения: приезжал на съемки, ждал у служебного входа после спектаклей и даже домой к теще как-то пришел.
   – Ань, ну, оступился, бывает. С каждым же может случиться. Прости. Ну, прости, а?
   – Да я бы и сама рада, но если не получается…
   – Ты вспомни, ты же сама говорила: «Что ты во мне нашел, я же обычная женщина, простая русская баба». А раз простая – значит, должна уметь прощать. Говорила ведь, Ань?
   – Я лукавила, Миш, – ответила с вызовом, не отводя глаз, и добавила громче, так, чтобы слышала великая актриса Панкратова: – Я не простая баба. Я Анук.
   Он ушел, а Аня потом еще долго выслушивала игривые актерские упреки, что Анук из нее – как из доярки «Анжелика – маркиза ангелов»:
   – Такого мужика самолично отвадить! Дура – дура и есть.
   – Не я его в чужие постели укладывала.
   – Неважно.
   И снова Аня чувствовала, что мать не так уж не права, и мысли эти вызывали раздражение и отторжение. Хотелось сочувствия и понимания. Такого, например:
   – Правильно, что ушла, дочка. Строй свою жизнь, – говорила Ане свекровь.
   Миша все-таки купил дом и часто проводил там выходные с какой-нибудь начинающей актрисой без диплома и способностей, но, как положено, с силиконовой грудью и ногами от ушей. А Аня проводила время со ставшей родной за прожитые годы женщиной.
   И эта женщина, пожертвовавшая своей судьбой из-за мужчины, советовала Ане:
   – Живи своим умом. Не будь зависимой. И никого не слушай.
   Аня все же послушала. Послушала свекровь и принялась активно устраивать собственную жизнь. Для начала съехала от матери. Как водится, с одним чемоданом и запиской вместо разговоров. Неужели захочется снова отбрыкиваться от упреков в собственной дурости? Такого желания у Ани не было. Было другое: доказать всему миру, а в особенности двум людям, что она справится, выживет и сможет стать и счастливой, и известной, и состоявшейся, и затмит популярностью их обоих.
   Говорили ли в ней обиды, амбиции, а может быть, и те и другие сплелись в хитром заговоре, неизвестно, только Аня семимильными шагами побежала к той же цели, к которой всю жизнь шла ее мать. Молодой женщине повезло больше: судьба сжалилась и не заставляла перешагивать через трупы и идти по поверженным головам.
   Аню приняли в репертуарный театр после долгих просьб и уговоров с ее стороны.
   – К чему вам строгий график и жесткая дисциплина? Вы вольны выбирать картины, проекты и спектакли. По-моему, кино и антреприза – ваша стезя, – говорил ей художественный руководитель.
   Но она была непреклонна:
   – У меня нет ни мужа, ни детей, так что я бы не возражала, если что-то в этой жизни будет, в конце концов, меня дисциплинировать. Зато есть достаточное количество мозгов, чтобы понять, где именно хороший актер становится гениальным.
   – Что ж, добро пожаловать, – отступил худрук, и Аня оказалась на сборе труппы.
   Она не ежилась и не смущалась от недружелюбных взглядов коллег женского пола, которые отчетливо понимали: к ним пришла звезда, которая, если и не отберет их роли, то к новым точно не подпустит. Они не ошибались, но их завистливые взгляды вызывали у Ани скорее сочувствие, чем раздражение. Она бы тоже смотрела затравленным зверем, вторгнись на ее территорию чужак с повадками хозяина. А вести себя по-хозяйски пришлось. Чуть зазеваешься – подвинут и растопчут. Требовалось быть предельно внимательной, корректной и очень осторожной, чтобы не вызвать лишних пересудов.
   В конфронтацию Аня ни с кем не вступала, но и крепкой дружбы не заводила. Да и может ли родиться настоящая дружба в тесном соседстве с завистью и жесткой конкуренцией? Она просто делала свою работу. Делала так, чтобы однажды каждый существующий в театре язык произнес бы сокровенное «Это она!» с поклонением, восторгом и признанием таланта. А вслед за театром, возможно, и та, что всегда недооценивала и никогда не верила в успех дочери, даже она, непревзойденная актриса Алевтина Панкратова, сочтет себя поверженной и снизойдет-таки до похвалы.
   – Мама, я играю Медею.
   – Ненормальную, отравившую своих детей в угоду собственной мести?
   – Это сложная драматическая роль и вообще великая пьеса.
   – Ну… не знаю… Я бы не стала такое играть.
   «А тебе и не надо играть. Ты и есть Медея».
   – Репетирую Бланш в «Трамвае «Желание».
   – И что хорошего? Жалкая дурочка, живущая под гнетом мужчины.
   – Она – порождение времени. Надо мыслить глобально.
   – Нет, дорогая, надо искать то, что лучше для тебя. На Бланш далеко не уедешь.
   – Я так не думаю. Это известная героиня и отличная роль.
   – По тебе.
   «Звучит как оскорбление. Хотя почему «как»? Звучит так, как должно звучать, ведь мать сказала именно то, что хотела».
   И наконец:
   – Я – леди Макбет!
   – Не рановато ли?
   «Скепсис понятен. Я же ступила на твою территорию. Это твоя героиня: все, что угодно, ради достижения цели, и даже собственная смерть – не помеха».
   – По-моему, в самый раз.
   – Что ж, поздравляю.
   «Что это? Это со мной происходит?» Аня даже за ухо себя подергала. В трубке повисло напряженное молчание. И она решилась: нарушила его.
   – Приходи на премьеру.
   – Спасибо. Может быть, и приду.
   Не пришла.
   – Премьера прошла отлично. Ты читала рецензии?
   – Нет. Неужели ты не понимаешь: мне некогда? В конце концов, в моей жизни тоже есть и съемки, и репетиции!
   «Все ясно. Никто не должен превосходить актрису Панкратову. А если кто решился – смерть врагу».
   Что стало с Аниной жизнью? Да, она добилась своего. Да, на смену шипениям и недовольству пришло открытое признание таланта. Но что еще она видела, кроме стен театра и студийных павильонов? Что слышала, кроме восторженно потрясенных «Это она!» и ставших заурядными пикировок с матерью? Больше ничего. Ничего хорошего.
   А плохого хватало. Ведь были и другие разговоры.
   – Видел твою Медею.
   – Да, я знаю. Мне передали цветы. Спасибо.
   – Ты прекрасно играешь.
   – Спасибо.
   То, что Миша не сомневался в ее актерских способностях, ей было давно известно, так что ни к чему разводить сантименты. Он, впрочем, и не разводил, спрашивал для порядка:
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [22] 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация