А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Исповедь старого дома" (страница 18)

   – Значит, слушают тебя мои селяне?
   Но он, сидя в больничной палате у постели умирающего хорошего человека, не мог предать воспоминания и ответил:
   – Слушают, но не слышат.

   14

   Дом наконец-то примирился с существованием собаки. Ему даже казалось, что они в какой-то степени подружились. Теперь он начал разбираться в знаках, которые она подавала.
   Анна проводила много времени в сарае. Там она оборудовала мастерскую и часами пропадала в ней, выполняя появившиеся заказы. Дому было обидно: теперь он не мог следить за чудесными превращениями, и даже окончательный результат удавалось увидеть не всегда. Готовую мебель, тщательно упакованную, выносили из сарая курьеры клиентов, и дому перепадал то уголочек чего-то яркого, легкого и солнечного, то полоска темного и массивного, а то и вовсе не доставалось ни одного просвета, в котором можно было бы разглядеть очередное творение Анны. Он расстраивался. И больше не потому, что не увидел и не оценил, а потому, что не знал, была ли сама женщина довольна итогом своего труда. Теперь же он знал: если собака бежит из сарая вприпрыжку, виляет хвостом и улыбается, то работа у Анны спорится. Радость собаки означала, что ее хвалили, гладили, называли «хорошей девочкой» и просили принести игрушку. А усталая, разочарованная, раздраженная и недовольная собой женщина ни за что не стала бы играть с собакой. Когда же псина нехотя плелась с поджатым хвостом по тропинке, дом понимал, что ее отругали и прогнали.
   Дом даже мог представить, как Анна хмурилась, разглядывая какой-нибудь кусок дерева, тщетно пытаясь придумать, каким образом «вылепить» из него что-нибудь достойное, и злилась на собаку, которая отвлекала и требовала внимания:
   – Не вертись, Дружок! Иди отсюда!
   Тогда собака возвращалась к дому, ложилась на крыльце и утыкалась расстроенной мордой в вытянутые лапы. Дом своей тенью загораживал собаку от солнца, а козырьком крыльца – от дождя, и оба они застывали в тревожном ожидании.
   Несмотря на волнение, дом любил такие моменты единения. Но еще больше радости доставляли ему минуты спокойного присутствия Анны в доме. Когда она не торопилась, не хлопотала, не спешила выполнять поручения больной, а сидела и читала книгу, или слушала музыку, или разговаривала со второй женщиной ровным, даже иногда ласковым тоном. Дом тогда старался «задержать дыхание», вел себя тихо-тихо, чтобы не скрипнула половица, чтобы не хлопнула ставня. И собака вела себя так же: сворачивалась в клубок у кровати и даже ушами не шевелила, хотя, по мнению дома, могла бы и прислушаться к умным разговорам.
   Например, к таким, как этот:
   – «Спектакль производит особенное впечатление декорациями, которые воссоздают подлинную атмосферу домов восемнадцатого века. – Анна сидела на краешке постели больной и читала статью из газеты. – Продюсеры не поскупились на антиквариат… – Тут она искренне расхохоталась. Лежачая тоже не удержалась от улыбки. – И не прогадали. Трудно, таким образом, переоценить финансовую стоимость проекта, который лишний раз является бесспорным подтверждением профессионального подхода к делу».
   Анна снова засмеялась, отбросив газету:
   – Ну вот, – произнесла она, успокоившись, – это говорит о том, что я настоящий профессионал. Даже критик не смог рассмотреть подделки.
   – Это говорит о том, – прозвучал ответ с кровати, – что он дерьмовый критик. Как там фамилия автора?
   – Лазуцкий.
   – Лазуцкий? Странно. Этот, насколько я помню, был неплохим. Значит, спектакль у твоего Эдика вышел плохонький.
   – Зачем ты так?
   Дом встрепенулся, собака подняла морду: в голосе Анны послышалась обида.
   – А как? Все правильно. А что же еще можно подумать, если в рецензии на спектакль критик хвалит только декорации, а об остальном молчит? Либо он не театральный критик, либо не хочет обижать режиссера. Помнишь, как у Чехова: «В человеке должно быть прекрасно все…» Так и в спектакле, дорогая моя… – Дом не удержался: заскрипел от удовольствия. Пусть в споре, пусть между делом, но он в первый раз услышал, как одна из женщин назвала другую «дорогой». – …все должно быть прекрасным. Лицо – это построение действия, мизансцены. Душа – конечно, актеры; мысли – задумки и находки режиссера. А декорации – это всего лишь одежда. Ты можешь судить о человеке только по внешнему виду? Можешь, но недолго. Потом начинаешь интересоваться содержанием. А что такое спектакль без содержания? Тьфу!
   Больная победоносно замолчала.
   Молчала и Анна: удрученно, задумчиво. Задумался и дом. Он знал, что такое театр и спектакли. Лежачая часто, посмотрев очередной эпизод нескончаемого сериала, начинала говорить, что играть в них никто не умеет, да и «сценаристы с режиссерами никуда не годны». Кричала надрывно свое вечное «Нука!», просила поставить ей что-нибудь «душевозвышающее и впечатляющее».
   – Спектакль? – спрашивала Анна и, получив в ответ благосклонный кивок, включала плоский ящик под телевизором, вставляла туда блестящий металлический кругляшок, и на экране возникал занавес и надпись «Телеспектакль». Больная смотрела неотрывно и каждый раз в конце торжественно объявляла:
   – Вот это я понимаю, это актеры. Раневская, Плятт, Зеленая, – имена. А нынешние что? Ерунда, да и только.
   – Все? – беззлобно интересовалась Анна.
   – Есть исключения, – нехотя соглашалась старуха, а Анна сдержанно, но удовлетворенно улыбалась.
   В сегодняшнем же споре победа явно и заслуженно принадлежала больной, и сколько Анна ни думала над возможным ответом, достойного придумать так и не смогла. Из оцепенения и женщину, и дом вывела собака, неожиданно вскочившая, навострившая уши, сделавшая несколько шагов к порогу комнаты.
   – Кто там, Дружок? – спросила Анна.
   – Кто-то приехал, – заволновалась старуха. – Иди скорее!
   Сказано это было таким беспокойным тоном, что дом сообразил: «Если бы женщина могла ходить, она бы, не задумываясь, вскочила и силой выпихнула бы Анну за дверь».
   Анна вышла сама, выглянула на улицу, увидела машину у калитки, спустилась с крыльца. Ей навстречу направлялась хорошо и дорого одетая пара средних лет. Невысокий мужчина в отутюженных брюках, чистых ботинках с острыми носами, в шерстяном клетчатом пиджаке, надетом на ярко-синий пуловер, одной рукой поддерживал под локоток женщину, а другой опирался на изящную деревянную трость. «Канадский дуб», – тут же определила Анна и перевела свой взгляд на спутницу обладателя аккуратной трости и такой же аккуратной, невероятно ровно подстриженной бороды. Ее немного полноватая, но сохраняющая все необходимые пропорции фигура была втиснута в плотно облегающие коричневые легинсы и задрапирована в асимметричную светло-бежевую тунику. Довольно длинные ноги украшали ботильоны на удобном каблуке, а на плечи была наброшена короткая кожаная куртка до пояса с причудливой бахромой на плечах. Образ дополняла кокетливая шляпка-таблетка, которая, как показалось Анне, если и могла быть чем-то прицеплена к голове, то только гвоздем. Повстречавшись с Анной взглядами, женщина расплылась в улыбке, и Анна отметила, что зубы у нее были слишком ровные и неестественно белые: свидетельство наличия свободного времени и тугого кошелька.
   – Добрый день, – сдержанно поприветствовал Анну мужчина, останавливаясь у крыльца.
   – Здравствуйте, – еще раз лучезарно улыбнулась его спутница.
   – Добрый, – ответила Анна, не предпринимая попыток пригласить их в дом.
   – Мы, наверное, к вашему мужу, – взял мужчина инициативу в свои руки.
   Анна растерялась:
   – Я не замужем.
   Было видно, что и визитеры пришли в некоторое замешательство. Женщина очнулась первой: покопалась в сумочке (бежевой, в тон тунике), вытащила оттуда мятый листок, протянула Анне, спросила:
   – Это ваш адрес?
   Анна скользнула взглядом по бумажке, кивнула:
   – Мой.
   – Нам сказали, здесь художник живет.
   – Декоратор, – подхватил мужчина.
   – Мы заказ хотели сделать, у знакомых мебель увидели и просто влюбились, но как-то без знакомства, наобум, как говорится, не смогли. Интернет – дело хорошее, но хотелось бы пощупать, посмотреть. В общем, такие мы несовременные, – объяснила, будто извинилась, женщина.
   – Проходите, – любезно посторонилась Анна. – Будем знакомиться.
   – Мне почему-то кажется, – проговорила женщина, поднимаясь на крыльцо и пристально всматриваясь в лицо Анны, – что я вас где-то встречала.
   – И мне, – подтвердил мужчина.
   Анна пожала плечами. Пустое, мол. Показаться может всякое, не стоит обращать внимание. И правильно сделала. Через минуту они и думать забыли о неожиданно посетившем их ощущении – таким удивительным стало для них признание Анны, что она и есть тот художник, которого они искали.
   – Неужели вы сами, вот этими руками, создали тот восхитительный трельяж, что стоит у Лидочки в спальне?! – не сумела скрыть удивления женщина.
   Анна не имела представления о том, кто такая Лидочка. Зато трельяж, о котором, видимо, шла речь, помнила великолепно: белый с резными ножками и росписью под гжель, он был одним из ее первых интернет-заказов. Клиент (мужчина) попросил сотворить какое-то неповторимое трюмо в традиционно русском стиле. Анна за вечер нарисовала эскиз, вставила набросок в сканер и уже через несколько часов прочитала восторженный отзыв заказчика о том, что это «именно то, чего он хотел». Над трельяжем работала она вдохновенно и, когда за ним пришла машина от клиента, даже втайне понадеялась, что работой в итоге останутся недовольны и вернут трюмо обратно, даже место ему придумала в своей спальне. Но, конечно, не выгорело. Трельяж пришелся по вкусу, Анна получила внушительный гонорар, а неведомая Лидочка – шикарный подарок, которому, очевидно, завидовали знакомые. Что ж, было чему.
   – Трельяж сделала я, – подтвердила Анна, не скрывая гордости.
   – Обалдеть… – Мужчина позволил себе словечко, которое сразу сократило дистанцию между хозяйкой и гостями.
   Они оказались на одной волне – и дальше уже поплыли вместе, обсуждая заказ, материалы и сроки. Анна внимательно слушала пожелания, переспрашивала, уточняла детали, вникала в нюансы. Гости рассказывали, объясняли, прислушивались к советам, а потом вдруг наперебой начинали извиняться за визит без приглашения и без предупреждения:
   – Я говорила, что это не совсем удобно, но мой муж любит брать быка за рога, – говорила женщина и смотрела на мужчину взглядом, который явно давал понять: это качество она в нем любит и ценит.
   – Я предполагал, мы мужчину встретим, рабочего человека, – вторил ей муж. – Если бы знал, я бы написал, конечно.
   – Это я виновата, – снова пускалась в объяснения жена. – Как увидела это трюмо, так просто влюбилась. Найди, говорю, мастера, да найди.
   – Я и нашел, – включился в оправдания муж. – Спросил у Лиды: «Откуда дровишки?» Она мне: «Толик привез». Это работает у них человек, он к вам за мебелью и приезжал. Я к Толику, он мне ваш адрес. Сказал, правда, что хозяин вроде по Интернету договаривался, но я решил, что так надежнее будет. Вы не думайте, я позвонить хотел, но телефона вашего у Толика не было.
   – Да у меня и нет телефона, – успокаивала их Анна, и они снова окунались в море, где плавала их будущая эксклюзивная мебель.
   – Понимаете, интерьер должен быть не слишком светлым, но и не совсем темным, – говорила женщина.
   – Хочется теплых оттенков, – добавлял мужчина.
   – Все-таки детская должна быть солнечной.
   – Конечно, Светочка уже не младенец…
   – Тринадцатый год как-никак. Из микки-маусов и принцесс выросла, а чего хочет, не знает. Вот и приходится выдумывать.
   – Может, что-то морское? – предлагала Анна. – Ракушки, рыбы, морские звезды.
   – Нет, – смущенно отказывалась женщина. – Говорит: «Мама, я – урбанист до мозга костей». Так что ни море, ни лес, ни горы ей не подойдут.
   – Можно оформить городами. Как вам идея европейских столиц? Кровать – английский парламент, торшер – Эйфелева башня, письменный стол – Колизей.
   – Восхитительно! – не сдержала восторгов женщина, но муж остудил ее пыл:
   – Цена вопроса?
   – Немаленькая.
   Анна назвала примерную цифру, и он решительно покачал головой:
   – Слишком дорого. Давайте не изобретать велосипед. Можно и что-нибудь попроще придумать.
   – Проще так проще, – согласилась Анна.
   – Как насчет обычного кантри?
   – Да. Деревенская тема смотрелась бы неплохо, – тут же согласилась заказчица, – и со стилем всего дома прекрасно гармонировала бы. Вам знаком деревенский стиль? – обратилась она к Анне.
   Знаком ли ей деревенский стиль? Как никому другому. Про деревню она могла бы рассказать многое. Недаром провела там первые годы детства, которые не забылись. Анну всегда удивляли люди, которые помнили себя, лишь начиная со школьного возраста. У Анны же было великое множество воспоминаний более раннего периода. Они роились в голове: все яркие, отчетливые, жалящие.
   Самым ясным из них были туфли: черные, покрытые дорожной пылью, они стояли на коврике у двери и словно подмигивали девочке своими высокими острыми измазанными в грязи каблуками. Туфли были наваждением, мечтой, которая иногда становилась явью. Аня ждала появления этих туфель, и грезила о них во сне, и что ни день бегала с утра проверять их присутствие. И чем дольше они не появлялись, тем сильнее стучало ее сердечко, тем неуемнее была радость тогда, когда она наконец видела две лакированные лодочки, смиренно стоявшие у входной двери.
   Туфли казались диковинкой сами по себе. В поселке ребятня летом бегала босиком, осенью забирались в резиновые сапоги, а зимой – в валенки. Туфли имелись лишь у девушек постарше или у молодых женщин. В них ездили в город или отправлялись на танцы в клуб. Но они были стоптанными, неприметными и, по выражению бабушки, «вида не имели». Лакированная пара на коврике была шикарной и, даже покрытая глиной, вызывала у маленькой девочки трепет: она принадлежала ее матери.
   Аня садилась на коврике, сворачивалась калачиком и в ожидании пробуждения хозяйки туфель прижимала к себе их грязные каблуки.
   Мать просыпалась и первым делом бросалась – нет, не к дочери, а именно к туфлям. Громко вздыхая и ругая на чем свет стоит «безмозглую девчонку, решившую угробить своей задницей произведение искусства», начинала приводить их в порядок.
   Аня следила за тем, как вода и тряпка превращают просто чудесные туфли в недосягаемо божественные, и просила, указывая на них дрожащим пальчиком:
   – Можно?
   – Еще чего! – тут же фыркала мама. – Каблуки сломаешь.
   – Дитя голову расшибить может, а ты про каблуки талдычишь! – сердито вмешивалась бабушка, чем подставляла голову под град протестов:
   – Мама! Я тебя просила разговаривать нормально. Здесь же не колхоз, а культурная столица СССР, между прочим. И какая разница, почему ей нельзя брать мои туфли, голову она расшибет или каблуки: какая разница!
   Туфли немедленно убирались в шкаф, а из сумки выуживалось очередное чудо дизайнерской мысли: босоножки на пробковой танкетке с толстыми тканевыми ремешками. Мать ловко вставляла в них аккуратные маленькие ступни. Из-под ремешков выглядывали пальчики с ногтями, выкрашенными в ярко-красный лак. Женщина вытягивала ногу и любовалась эффектным зрелищем, покачивая в такт движениям ступни головой.
   Качала головой и бабушка. Вздыхала, и сокрушалась, и ворчала:
   – Разницу раки съели.
   Мама на упреки внимания не обращала. Скручивала свои густые темные волосы в тугой узел на затылке и объявляла:
   – Пойду купаться.
   – И я, – тут же радостно хлопала в ладоши Аня.
   Губы матери кривились в недовольной гримасе:
   – Дома сиди!
   Детский подбородок дрожал от обиды, нос хлюпал, а на глазах выступали слезы.
   – Возьми девчонку-то, – вступалась бабушка.
   Мать брала, но всю дорогу до залива и обратно хмурилась и обиженно молчала. Молчала и Аня, неизвестно почему чувствовавшая себя виноватой. И так неприятны были эти совместные вынужденные прогулки, что проситься на них девочка вскоре перестала.
   Да и некого было просить. Мама наезжала с неожиданным визитом раз в несколько месяцев, задерживалась на пару дней, чтобы, как она выражалась, «отдохнуть от суеты» и снова исчезнуть на неопределенный срок.
   Порой визит ограничивался несколькими часами, а то и минутами:
   – Беги, сиротка! Мамка твоя приехала, – зычно звала Аню соседка.
   Пятилетняя Аня бросала веселую игру в чехарду и мчалась так быстро, насколько позволяли ноги.
   Бежала, не останавливаясь, не переводя дыхание, но все равно опоздала. Матери и след простыл. Вместо нее посреди комнаты стоял темно-коричневый ящик на треноге.
   – Чавой-то? – пнула она треногу.
   – Телевизор, – важно ответила бабушка. – Будем с тобой теперь, как городские, идти в ногу со временем.
   И пошагали. Включали телевизор, звали соседей. Смотрели съезды каких-то непонятных депутатов, смеялись над «дорогим товарищем Брежневым», детвора набивалась к Ане на «Спокойной ночи, малыши!». Но больше всего любили художественные фильмы. Аня тоже любила и смотрела, затаив дыхание, боясь пропустить хоть слово, потому что верила: актриса в телевизоре смотрит только на нее и общается только с ней.
   Однажды спросила бабушку:
   – А когда ее оттуда отпустят?
   – Кого?
   – Маму. Из телевизора.
   – Можно подумать, ее там кто-то насильно держит, – нахмурилась пожилая женщина.
   – Она сама там хочет сидеть? – удивилась маленькая Аня. – А ей не больно?
   – Ей-то нет. А другим несладко. – Бабушкины намеки оставались, конечно, за гранью детского понимания. Аня приняла только одно: мама живет в телевизоре и ни за что не желает оттуда вылезать.
   – Я, когда вырасту, тоже туда залезу.
   – Тебе-то зачем?! – схватилась за сердце бабушка.
   – К маме хочу, – честно признался ребенок, а пожилая женщина поспешила скрыть подступившие слезы, погладила девочку по голове:
   – Сиротинушка ты моя!
   Аня тогда не поняла ни причины бабушкиных слез, ни странного названия «сиротинушка». Позже поинтересовалась:
   – Почему меня сиротой называют? У меня родители есть.
   – Где они есть-то? – вздохнула бабушка. – В телевизоре?
   В телевизоре мама появлялась гораздо чаще, чем в реальной жизни.
   – Почему ты не приезжаешь чаще? – иногда выговаривала бабушка. – Девчонка совсем извелась, ждет ведь.
   – Мама, меня ждут сотни людей. И потом, ты же знаешь, мы живем в Москве. Оттуда не наездишься, – отбрыкивалась дочь и, дабы избежать дальнейших нотаций, обращалась к ребенку: – Смотри, Нука, что мы с папой тебе купили.
   Из сумочки вынималась простенькая игрушка: резиновый мячик, пластмассовый совок или скакалка – что-то, что можно купить на бегу в последний момент, не выбирая, не выискивая и не стараясь угодить.
   Аня всегда вежливо благодарила и даже улыбалась, хотя ей гораздо больше хотелось бы увидеть отца, а не его ничего не значащие подарки. Но она не решалась проявлять любопытство. Знала: мать церемониться не станет. Чуть что не по ней, взбрыкнет хвостом и уедет, только ее и видели. И потом ходи, скучай полгода в ожидании следующей встречи.
   Аня молчала. Бабушка иногда проявляла решимость и укоризненно ворчала:
   – Нечего девке зубы заговаривать да игрушками голову морочить!
   А однажды добавила:
   – Привезла бы лучше папаньку, если он есть, конечно.
   Аня эту фразу слышала и потом никак не могла понять, как же нет папы, если подарки от него привозились исправно. Папа действительно был. То ли подействовало бабушкино недоверие, то ли была какая-то иная причина, но через какое-то время к ним на порог шагнул неизвестный мужчина, гаркнул «Здрасте», зыркнул на девочку черным глазом и спросил строго:
   – Ты, что ли, Нука?
   – Я Аня.
   – Аня? Мне по-другому докладывали. Ладно, Аня так Аня. Ну, – и он вдруг широко улыбнулся: – Будем знакомы, Аня, – и протянул ей большую ладонь.
   – Будем. – Маленькие детские пальчики юркнули внутрь широкой мужской руки. – А ты кто?
   – Я? Ну… Вроде как папа твой.
   Папа оказался высоким симпатичным смешливым дядькой. Он щекотал Аню, подкидывал к потолку и не возражал против совместных купаний. Приезжал тоже редко, но время проводил с пользой для ребенка, а не для себя. Каждый визит оборачивался праздником и запоминался чем-то особенным.
   Вот они идут к заливу, и Аня еще с берега замечает на волнах катер. Она не успевает ни спросить ничего, ни удивиться неизвестно откуда взявшейся моторке, как отец уже вскидывает вверх руку и кому-то машет. Катер откликается тремя призывными гудками, а папа, радуясь, как ребенок, обращается к Ане:
   – Прокатимся?
   И вот она уже стоит у бортика, ловит соленые брызги, щурится от солнца, визжит на крутых поворотах и заливисто хохочет от такого незнакомого и небывалого прежде ощущения счастья.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация