А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Анна Каренина, самка" (страница 12)

   Всосав таким образом с помощью черпателей до половины принесенной им еды, самцы возобновили прерванный продувками и засосами разговор.
   – Отчего бы и тебе, Родион, не продавать свое умение досужей публике?
   – Да кто из богатых господ и с какой дури вдруг начнет учиться кидать ножи да топоры в доски?
   – А с какой дури богатые господа вдруг начнут на гвозди ложиться? С самой обыкновенной человеческой дури! С жиру бесятся. Главное, объяснить покупателям, что это все ради революции. Революция сейчас очень хорошо идет, под этим соусом и черта продашь…
   – Неловко как-то.
   – «Нело-о-овко»… Я тебя зачем надысь к Тургеневым пригласил? На Базарова, что ли, смотреть? Базаров со своими лягушками уже отходит. Он был популярен еще полгода назад, а теперь его зовут все больше по старой памяти, а вскоре и вовсе перестанут. Здесь главное держаться в струе и выдумывать что-нибудь новенькое.
   – Что ж ты нового выдумал?
   – Есть одна идейка. Но я запускать ее пока не буду, пока старая свое до конца не отработает. Всему свой черед.
   – А в чем суть идеи-то? – После поглощения горячей пищи, Родион почувствовал, что его организм увеличил отделение жидкости через перфорацию тела, и передней конечностью отер взмокший лоб. – Жарко нынче.
   – Да, погода завидная… А придумал я следующее… Только поклянись, что никому не скажешь. А то упрут идею.
   – Могила, – отрубил Родион.
   Упоминание им ямы, в которую помещался ящик с особью, завершившей свой жизненный цикл, было одной из неофициальных форм торжественного обещания. Поскольку особь, жизненный цикл которой по любым причинам прервался, полностью теряла способность производить звуки, слово, обозначающее яму, в данном контексте можно было перевести, как «буду молчать, как ящик с трупом, засыпанный грунтом в яме».
   Рахметов зачем-то покрутил вокруг отростком головы, словно поблизости мог находиться враждебный самец, который своими хрящевыми рефлекторами жаждал поймать выданную Рахметовым и предназначенную только для Родиона информацию:
   – Представь себе некое очень тайное сообщество людей, которые собираются по вечерам в тайном месте для массовых оргий, наподобие древнеримских сатурналий, все присутствующие в масках, как на машкераде, но при этом полностью раздеты. Из одежды на них только подобие конской сбруи. А некоторые из присутствующие хлещут других кожаными плетьми-семихвостками.
   – Помилуй, Рахметов, это же бред сивой кобылы!
   – И потому станет пользоваться оглушительным успехом!
   – Да отчего же? Ну, хлестать других еще ладно, но кто же в здравом уме даст себя бить да при этом вздумает платить за это?
   – А мне как раз кажется, что таковых будет немало. Я даже полагаю, что придется мне за деньги нанимать тех, кто будет хлестать, а вовсе не тех, кого будут истязать… Главное, объяснить людям, что так они помогают угнетенным массам и готовятся к революции.
   – Да при чем тут революция?
   – При том, что революция есть страстное желание всех! Это как мода. Помнишь, в осьмнадцатом веке какие были нелепые костюмы? Однако ж их все носили. И если модно будет ходить на оргии и самоистязаться там, весь свет будет ходить как миленький.
   – Ходить-то будет. Но самоистязаться? Ведь больно же. Люди врачей боятся, а ты…
   – Но это же все будет не всерьез, разумеется. Мягкие плетки, никаких рассечений. Только массаж, даже мягче, чем от моих гвоздей – покраснеет кожа, как в бане и все. Разгорячатся люди слегка. А потом получат натуральную оргию. Думаю, попервоначалу мне придется наряжать в маски проституток, чтобы изображали из себя курсисток и купеческих дочек. А потом уже и настоящие госпожи втянутся… Ты только представь. Полумрак, свечи, шампанское, кругом красные революционные полотнища, в углу средневековая дыба. Есть также помещение для умывальни и туалета. И ночные кареты привозят сюда втайне весь высший свет столицы!
   – Замах у тебя… Погоди! Ты сказал, наймешь проституток… – Родион вспомнил бледное измученное лицо Сони. – А сколько бы ты согласился платить проститутке за такой спектакль?
   – Ну, я думаю, до пяти рублев, не более.
   – Пять рублев! – ахнул Родион. – И когда же ты планируешь начинать?
   – Ну, думаю, через полгодика, когда станет иссякать финансовый ручей от гвоздей, не ранее. Зачем забивать курицу, которая еще несется? К чему мне конкурировать самому с собой?
   – Ты циничен… А скажи, ты сам-то веришь в справедливость революции и сочувствуешь ли угнетенному народу?
   – Какая разница? – Самец Рахметов на секунду приподнял вверх бугры, из которых росли его передние конечности. – Сказать я могу по-всякому. Но как ты узнаешь, что думаю я на самом деле? Ты же знаешь, чужая душа – потемки. И потому узнать, что человек думает на самом деле, не представляется возможным. И мне кажется, даже в будущем врачи не смогут точно устанавливать, что мыслит человек на самом деле. Но даже если и смогут, разве это что-то изменит? Ведь человек может думать и искренне ошибаться. Он может говорить, что сочувствует революции и народному счастью, а сам вовсе не сочувствовать ему, но действовать при этом так, чтобы реально приблизить это общее счастье. И тогда какая разница, сочувствует ли он внутри себя или нет, если его действия направлены во благо всем? Кого волнуют его личные переживания? Это его личное дело и только! Судить-то надо по делам!.. А может быть и так, что человек говорит, будто сочувствует революции, и на самом деле ей сочувствует, но его реальные действия направлены только на получение своекорыстного интереса. И какая радость народу от его сочувствия и того, что он искренне переживает за народ, но ничего для него не делает?
   – Это верно, – кивнул молодой самец головой, в нижней части лицевой стороны которой еще не начала расти шерсть.
   – Теперь представим себе, что человек не сочувствует революции, но говорит, что сочувствует, а все его действия направлены против революции. Имеет ли какое-то значение его несочувствие? И имеют ли какое-то значение его слова о сочувствии?
   – Нет, конечно.
   – Еще какие могут быть варианты?.. Человек искренне не сочувствует… нет, сочувствует!., сочувствует революции, но сам при этом говорит, что э-э… тоже сочувствует, а действует так, что вредит… Так, подожди, я запутался. У нас есть три параметра – слова, мысли и действия. То есть разных вариантов может быть… может быть…
   – Погоди, щас… – Родион рукояткой черпалки на мягкой деревянной горизонтали пищевой станины начертал трехпараметрическую таблицу и стал крестиками и черточками отмечать различные состояния каждого из параметров. После чего подсчитал получившиеся строки: – Восемь! Восемь разных состояний. Значит так… Сочувствовать революции, признавать это и действовать во благо ей. Сочувствовать, признавать, но не действовать. Сочувствовать, не признавать, действовать. Сочувствовать, не признавать, не действовать. Не сочувствовать, признавать, действовать. Не сочувствовать, не признавать, действовать. Не сочувствовать, признавать, не действовать. Не сочувствовать, не признавать, не действовать. Восемь!
   – Ага… И из них нас интересует только то, что действует во благо народа и революции. То есть половина возможных вариантов.
   – Да, но при том человек, который не сочувствует революции, признается в этом и не действует во благо революции вызывает у меня большее уважение, чем человек, который революции сочувствует, но ничего для нее не делает.
   – По мне они оба одинаково бесполезны. Что тогда проку от них?
   – Проку нет, конечно, но…
   – Что «но»?
   – Ты прав, наверное. «По делам их узнаете их», кажется так…
   – А вот как ты думаешь, я сочувствую революции или только говорю об этом? – спросил Рахметов.
   – Не знаю.
   – Ответ неправильный! Мы же только что условились, что это совершенно неважно. Важны дела!
   – Ах, да, извини… Тогда так: если твои дела позволяют тебе и зарабатывать, и продвигать революцию, значит, ты объективно полезный человек, – поправился молодой самец Родион. – А мысли твои совершенно неважны.
   – Да и непроверяемы в принципе!.. Так что давай выпьем за это.
   – Давай. За великое открытие!
   Самцы всосали в пищевые тракты небольшое количество наркотика из прозрачных емкостей, после чего Рахметов издал кряхтящий звук, а Родион приблизил к эпителию кусок пищевой протоплазмы и втянул воздух, стараясь почувствовать кислый аромат куска.
   – Ну, а чего ты от меня хотел? – запросил Рахметов. – Просил о встрече…
   – Хотел посоветоваться.
   – Готов служить в меру своих скромных способностей.
   Молодой самец Родион был явно взволнован, манипуляторы его передних конечностей беспорядочно двигались, а органы зрения поблескивали избыточной влагой. Он отодвинул в сторону полупустую емкость с питательным раствором и уставился на старшего самца:
   – Как ты полагаешь, если человек один раз в жизни сделает страшный, нехороший поступок, а потом всю жизнь будет делать только добрые дела и помогать неимущим, сможет ли после этого он называть себя гуманистом?
   Мозг Рахметова задумался, а его тело поскребло рудиментарными когтями основание черепа.
   – Это зависит от того, что за черное дело он задумал. И какие добрые дела он будет творить потом. Если он всю жизнь будет детей по головам гладить, а перед тем человека убьет, то, думаю, это пустое глажение убийства не перекроет. А вот если он все свои деньги, полученные за убийство, потом сиротам отдаст, то окупится.
   – Какой смысл тогда убивать, если потом все отдать?! – возмутился Родион. – Этак бессмыслица какая-то получается… А если на добрые дела пустить только половину?
   – А в чем ты добрые и злые дела мерить намереваешься? В аршинах, в вершках? Или в четвертях? Вот если бы была такая мера, мы смогли бы оценить ею каждый поступок и подбили бабки, расценив выгоду – стоит овчина выделки, ал и нет.
   – А как думаешь, в будущем изобретут такую меру?
   – Возможно. Отчего нет?
   – И как она будет называться?
   – Ну, от слова «добро» или от слова «любовь», я не знаю.
   – То есть если нагрешу я на сто «Добролюбов», то и вернуть обществу мне нужно будет не менее ста?
   – Так точно, – кивнул татарской внешностью Рахметов. – Два добролюба заработал, два израсходовал. А коли потратился и долгов наделал, потом всю жизнь станешь отрабатывать. Да еще с учетом инфляции доброты.
   – Ну, а на сколько, по-твоему, Добролюбов может потянуть одна злобная, никому не нужная старуха, от которой этот человек только землю очистит?
   – Сколько может стоить старуха? – задумался Рахметов. – А сколько ей жить осталось? Чем меньше жить осталось, тем меньший грех. Если за минуту до естественной смерти старуху убьешь, то вообще не считается.
   – Да тут разве угадаешь?
   – Это верно, братец… С другой стороны, допустим, сама старуха всю жизнь вредила людям и продолжает вредить. Значит, убив ее, человек просто прекращает ее вред, то есть производит объективную пользу. И тогда, если, например, до своей естественной смерти старуха нанесла бы человечеству вред на сто Добролюбов, то, уничтожив зловредное создание, человек таким образом зарабатывает сто Добролюбов. И после этого на ту же сумму может даже наделать разных вредных дел – например, убить несколько полезных старух.
   – А есть ли от старух вообще какая-то польза? – Задумался Родион.
   – Вот не знаю. Может быть, и нет. Если старуха своим существованием никого не радует, то никому она и не нужна, кроме самой себя. Это нулевая старуха. Таких старух можно уничтожить сколько угодно, и все равно твой грех будет равным нулю, потому как сколько на ноль не умножай…
   – То есть старух можно убивать беспрепятственно?
   – Пустых старух, да, можно. Вопрос лишь в том, чтобы точно оценить стоимость старухи и потом на ту же сумму наделать добрых дел. Ну, а если старуха была вредной, то злых дел… Впрочем, человек гуманный злых дел просто так, чтобы обнулить свой счет, делать ни за что не станет. К чему-с? Напротив, человек гуманных свойств так начнет поступать, чтобы количество Добролюбов на его счету лишь приумножалось.
   – То есть можно, даже не раздавая детям конфетки, увеличивать свой счет добрых дел, просто уничтожая паразитов, пьющих кровь из народа?
   – Получается так.
   – И чем больше вредных людей зарубишь, тем больший ты гуманист?
   – Так и есть!
   – А как определить, пьет старуха кровь из народа или нет?
   – Ну, это совсем просто, – Рахметов слегка откинулся от пищевой станины. – Пойти спросить у народа.
   – Что ж мне теперь, весь народ опрашивать? Эдак ноги с голодухи протянешь, пока у всех спросишь…
   – Да нет, конечно. Зачем всех спрашивать? Если старуха живет в Питере, то зачем в Тамбов идти? Опроси тех, кого она знает, и кончай ведьму!
   – А что спрашивать-то?
   – Спрашивай, нужна ли кому она. Думаю, впрочем, что ежели родственников у нее нет, так и не нужна. Оно и понятно: вот тебе нужна чужая старуха?
   – На кой она мне сдалась?..
   – Ну вот. А ведь ты – часть народа, Родион! Вот и спроси себя, как плоть от плоти: нужна ли мне эта ведьма пузатая или нет?
   – Да она не пузатая…
   – Ну, это я к примеру. Пусть не пузатая… Нужна ли? И зачем? Какую приносит пользу?
   Родион задумался, нервно теребя манипуляторами черпалку:
   – Значит, если я решу, что старуха мне, как народу, не нужна, то могу ее беспрепятственно аннулировать? А ежели она вредит, то я просто обязан буду это сделать, как гуманист, чтобы спасти народ от вредоносного паразита?
   – Это твой долг, Родион! – Рахметов приоткрыл пасть и с немодулированным звуком выпустил небольшое газовое облако, поднявшееся из его главной пищеварительной камеры вверх по пищепроводу.
   – Ну, хорошо же! Она у меня тогда попляшет! – Родион расцепил манипуляторы, резко отодвинул от себя пищевую черпалку. – Спасибо тебе, друг мой, на добром слове и хорошем напутствии.
   – «Спасибом сыт не будешь», говорят кучера. А ты мне за науку и заботу лишний рублик принеси – вот и будет тебе первое доброе дело за твой грех.
   – Ты же говорил, не грех это…
   – Грех не грех, а лишнее доброе дело не помешает.
   – Это верно. Все верно ты говоришь… Ладно, друг, спасибо тебе за напутствие. Пойду я.
   – Иди, Родион. И не казни себя. Не для себя, но для народа стараемся! Ты ведь за революцию?
   – Конечно. Я ради революции живота не пощажу!
   – Вот и не щади… Только мой тебе совет: по животу не бей – ненадежно это. Лучше сразу по голове.
   – Чай, не дурак, понимаю…
   – И чай не будем. Давай лучше по беленькой пропустим… – пошутил Рахметов. – Человек! Еще по разу водки!.. Давай, Родя, по белинскому опрокинем перед расставанием.
   – Мне вообще-то в университет надо… Но раз такое дело, можно и по белинскому…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [12] 13 14 15 16 17 18 19 20

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация