А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Генетик" (страница 1)

   Анатолий Маев
   Генетик

   Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

   Глава первая

   Гражданам, проживающим в столице, неожиданно холодная весна в конце апреля поднадоела дождями. Не ливневые, они шли круглосуточно, с короткими перерывами, словно перепутали весну с осенью. Дожди не были косыми, а капли крупными. Потому и отличались серой, утомляющей монотонностью, почти бесшумной, ровной и скучной. Потрескавшийся за зиму от соли и холода асфальт не успевал просохнуть и казался еще более неровным в архипелаге луж, покрывавших многочисленные выбоины, разные по размеру, форме и глубине. Хилая безжизненного вида трава на не очищенных после зимы от мусора газонах глаз не радовала, а на кустарниках и деревьях почки лишь только-только начинали набухать. Ходили слухи, что тепла не стоит ждать раньше конца мая, хотя мнения специалистов были весьма противоречивы. Из той обширной и разношерстной группы научных, паранаучных и псевдонаучных предсказателей, которым в большей или меньшей степени обыватель доверял, впереди с большим отрывом шли астрологи, предвещавшие поздние почки на зеленых насаждениях еще в феврале. Второе место уверенно занимали ясновидящие. Синоптики безнадежно проигрывали.
   В один из таких дождливых дней по городу шествовал мужчина, недовольный им же самим предсказанной погодой. Полгода назад, как раз накануне годовщины Октябрьского переворота, одна из бульварных газет опубликовала его прогноз. Он, Еврухерий Макрицын, обладал не только даром ясновидения, но и способностью видеть сквозь. Помещенный – заметьте, по собственному желанию – для эксперимента в подвал старого, восемнадцатого века постройки, с метровой толщины стенами дома в Подколокольном переулке ясновидящий увидел Нескучный сад, почки, отеки и отрывной календарь. Сначала Макрицын хотел было объявить через прессу, что у неких граждан или, с меньшей долей вероятности, гражданок в этот день произойдут почечные отеки и везти заболевших случится в 111-ю Градскую больницу. Но дабы не пугать москвичей, и без того сильно взволнованных разными слухами, Еврухерий представил отдаленный прогноз и предсказал, что день двадцать четвертого апреля будет первым, когда почки зеленых насаждений в столице начнут набухать. Кроме того, он определил, что двадцать четвертого марта последний снегирь улетит из Подмосковья. И точно, после озвученной ясновидящим даты этих птиц никто не видел. Хотя и зимой их тоже никто не видел. А общество орнитологов даже опубликовало под Новый год доклад, в котором било тревогу по поводу отсутствия снегирей.
   Так вот, сейчас Еврухерий Макрицын не спеша шел по тротуарам вдоль домов старой постройки с мраморными и гранитными фасадами, с интересом наблюдая за жизнью утреннего города. Он ощущал пульс этой жизни в торопливой походке коренных москвичей и примазывающихся к ним иногородних, иностранцев. Он ощущал его в потоках мчавшихся автомобилей, грязных и чистых, в шипении и шуме открывающихся дверей общественного транспорта, предназначенного для честных граждан. Он ощущал его в движениях дворников, разодетых в ярко-оранжевые спецовки, в суете грузчиков продовольственных магазинов. Он ощущал пульс этой жизни во всем, что фиксировал его взгляд. Еврухерий не просто замечал все вокруг, но еще и анализировал. Анализируя, приходил к неутешительным выводам о состоянии общества и пребывал в постоянных думах о том, как же это состояние изменить. Немаловажная деталь: москвич с документально подтвержденными корнями и, по сути своей, добрый человек Еврухерий гордился происхождением и очень не любил приезжих, независимо от веры и национальности.
   Макрицын свернул с Тверской на Грановского и, пройдя около ста пятидесяти метров, почувствовал внутренний сигнал о поступлении некоей конфиденциальной информации извне. Дабы сосредоточиться, он остановился и закрыл глаза. Его воображению предстал невероятных размеров контрабас, который вряд ли уместился бы в обычный грузовик. Контрабас подобием гусиного пера кругообразно парил в воздухе над Останкинской телебашней; на его грифе сидели, свесив ноги, гениальный композитор Сибелиус и легендарный поэт Вийон. Знаменитости о чем-то спорили, жестикулируя энергично. На том видение и закончилось.
   «К чему бы это? – принялся размышлять Еврухерий. – Ну, не иначе как канал «Культура» прикроют. И правильно сделают. Ничего путного там не увидишь, Сплошная антикоммунистическая агитация под видом обсуждения новых направлений в искусстве и музыке».
   Размышления Макрицына прервал упавший к его ногам баян, при этом задевший по касательной голову ясновидящего, но не фатально, к счастью, хотя и весьма, весьма чувствительно. На какие-то доли секунды гражданин даже потерял сознание, однако не упал, а лишь пошатнулся.
   Более-менее опомнившись после случайного покушения, Еврухерий посмотрел вниз: слева от него валялся треснутый, с порванными мехами и разлетевшимися клавишами инструмент. Из дверей подъезда неторопливо вышла полная женщина. За ней выбежал улыбающийся во весь рот мальчик. Они подошли к баяну, вернее, к тому, что раньше им называлось, не обращая на Еврухерия никакого внимания:
   – Бабушка, бабушка, это уже т’гетий, – весело прокартавил ребенок.
   – Сема, ты сведешь меня в могилу, – лишенным силы голосом ответила бабушка. Затем она неожиданно обратилась к опешившему Макрицыну: – Ну, что вы стоите? Баяна не видели?
   – Ваш баян чуть не убил меня! – только и ответил Еврухерий.
   – Так не надо здесь ходить.
   – Как это «не надо ходить»? – возмутился Еврухерий. – Почему ваши баяны из окон летают?
   – Так где вы видели, чтобы баяны летали?! Они иногда падают. А что, не падают? Все падает. Кроме цен.
   Растерявшись от такого ответа, Еврухерий отправился дальше. А шел он к своему доброму приятелю и извечному оппоненту Аполлону Юрьевичу Ганьскому, который слыл личностью незаурядной и был в Москве известен многим людям из мира науки и литературы.
   Шлепал Макрицын кедами при разноцветных шнурках по асфальту и ловил себя на одной и той же мысли: «Не первый год уже с Ганьским спорим, а ведь не знаю я его. Ей-богу, не знаю. Надо же, какой тип!»
   И ничего удивительного в такой мысли не было, поскольку даже сам Ганьский нередко удивлялся самому себе. Зачастую поступки Аполлона Юрьевича не поддавались логическому осмыслению. А уж о сфере его научных интересов и говорить не приходилось. И чем он только не занимался!
   Когда раздался стук в дверь (а Еврухерий никогда не звонил – именно стучал), Ганьский, начинавший работать в пять утра ежедневно и без выходных, уже успел подумать над парадоксом кошки Шредингера, поставил пару опытов по теме клонирования и дописал предпоследнюю главу второй книги фундаментального труда «Почерк – зеркало личности. Трактовка описок при правостороннем наклоне». Сейчас он прилег, дабы продолжить сочинение цикла стихотворений «Африка. Сезоны», и несколько раз вдумчиво, по-разному выставляя акценты, прочитал начало второй части, «Лето»:

В джунгли Солнце пришло без преамбулы,
На экваторе нет предрассвета.
Небо синее, сплющенное в виде камбалы,
Извещало, что в тропиках – лето.

   Но стук ясновидящего прервал поэтические изыскания Аполлона Юрьевича, и Ганьский медленно встал с софы. Как любой неординарный человек, он имел множество странных особенностей. Только этим можно было объяснить, что стихи и поэмы Ганьский писал непременно лежа на софе, ногами в сторону окна. А прозу и критические статьи – только за столом, но не рабочим, а кухонным. Привычка, невесть откуда взявшаяся. И не более того. Как и любой человек, ученый имел множество привычек, среди которых некоторые раздражали его самого, но ничего поделать с собой он не мог.
   Аполлон Юрьевич был человеком слова – свято выполнял обещания. Даже несуразные, случайные, ничего не значившие. И нередко люди пользовались этим его качеством.
   Хозяин направился к входной двери, споткнувшись по пути о старый, но все еще безотказный пылесос «Ракета», и пожалел, что не поставил его на место после вчерашней приборки. Хотя собственного места у пылесоса и не было, ученый просто убирал его с прохода туда, где находил незанятый пятачок пространства. Правда, в двухкомнатной малогабаритке таковой порой бывало очень даже нелегко.
   – Еврухерий, это ты? – на всякий случай спросил Аполлон Юрьевич.
   – Я, – подтвердил Макрицын.
   – Кофе желаешь? – спросил Ганьский, впуская гостя и зная наперед ответ. Но он периодически провоцировал приятеля, не переносившего даже запаха напитка.
   – От кофе кожа морщится, – ответил Еврухерий, как и ожидал хозяин.
   – С чем сегодня пожаловал, друг любезный? – поинтересовался ученый.
   Гость, слегка замявшись, произнес:
   – Да я все насчет того же.
   Аполлон Юрьевич улыбнулся и снисходительно заметил:
   – Определенно должен согласиться с тобой. Иначе мне предстоит наблюдать пренеприятнейшую ситуацию – трансформацию моего приятеля Еврухерия во врага Еврухерия.
   – Про врага-то зря ты, Полоша. Я ведь научно с тобой спорю.
   – А позволь тебя спросить, какое значение ты вкладываешь в понятие «научный»? Прошу прощения, но, насколько я помню из твоих рассказов о несчастном детстве и неправильном отрочестве, путешествие по дебрям науки закончилось у тебя в девятом классе… как же ее… рабочей школы вечерней молодежи.
   – Вечерней школы рабочей молодежи, – поправил Еврухерий.
   – Да-да. Пойдем дальше. Книгами свой легко ранимый мозг ты не раздражаешь, периодику не читаешь…
   – Что не читаю? – перебил гость.
   – Научные журналы, к примеру, – расшифровал Ганьский, почесывая за ухом.
   Сказанное ученым обидело ясновидящего:
   – Ты, Аполлон, обо мне хуже, чем об иногороднем, думаешь! Читаю – не читаю… Люди-то на улицах говорят. А люди врать не будут.
   – Наверное, не будут, – на выдохе, как-то безучастно согласился Ганьский, не желая обострять ситуацию. – Так на чем мы в прошлый раз остановились?
   – На связях, – напомнил оппонент. И продолжил: – Ты, Полоша, действительно отрицаешь, что информацию мы получаем из Космоса?
   – Именно так, – согласился Аполлон Юрьевич. – Категорически отрицаю!
   – Тогда откуда, по-твоему, мы ее получаем? – наступал Еврухерий.
   – Источники многочисленны и разнообразны… – начал было Ганьский, но тут раздался телефонный звонок.
   Хозяин встал и пошел в комнату, которую любовно и с иронией называл «берлогой букиниста», потому что путь к аппарату пролегал по крест-накрест связанным стопкам научных журналов, печатных листов, справочников, энциклопедий разных годов выпуска, всевозможных размеров, форматов и цветов и много другой литературы, мало известной широкой публике.
   Наконец Аполлон Юрьевич добрался до телефона и ответил в своей особенной манере:
   – Аллоу… Представьтесь, пожалуйста… Очень приятно, очень приятно. Позвольте полюбопытствовать, кто вам сообщил мой номер и чем я обязан вниманием к своей скромной персоне? Понимаю… Удивлен вашему звонку, полагал, что газета была закрыта. Да, этой проблемой я занимался. Да, доказал. Нет, на Государственную предлагали подать. Что, простите? Не согласился. Потому, что надо было в соавторы тринадцать человек записать. Польщен. Конечно. Миллион долларов. Нет, я не шучу. Подумайте… По правде сказать, я очень занят. Будьте здоровы.
   Тем же порядком Аполлон Юрьевич вернулся к гостю, явно раздраженный состоявшимся разговором.
   – Представляешь, Еврухерий, уже года три никто не обращался с просьбой об интервью, а тут вспомнили. И кто – желтая пресса! Бульварная газетенка! Какая-то сопливая девчонка, которая в силу своего воспитания, вернее, отсутствия такового, не понимает, что, когда к кому-то обращаешься, прежде всего необходимо поздороваться! Вот культура! Ай-ай-ай, куда идем?! Ну, так что тут у нас?
   – Связи. Наши связи с Космосом, – ожил ясновидящий.
   – Нет никаких связей с Космосом! – убежденно констатировал Ганьский.
   – А я уверен, что есть, – возразил оппонент. – Поток информации из Космоса через чакры поступает в мозг каждого из нас.
   – Ну, может быть, в твой мозг, Еврухерий, что-нибудь и поступает, а в мой никакая информация оттуда не приходит.
   – Ты, наверное, просто не чувствуешь, Полоша, – предположил Макрицын.
   – А ты, выходит, чувствуешь? – с умилением задал вопрос ученый.
   – Да, – подтвердил гость.
   – И что же ты чувствуешь? Будь любезен, опиши, пожалуйста, – предложил Аполлон Юрьевич.
   – Знаешь, Полоша, периодически я чувствую, как где-то в области затылка кости черепа как будто разъезжаются и в образовавшееся отверстие мощным потоком влетают всякие импульсы…
   – Слава богу, что не мухи! И куда же импульсы потом деваются? Проходят насквозь? – перебил Аполлон Юрьевич.
   – Нет, ничего не вылетает, все остается для анализа, – уверенно заявил ясновидящий.
   – Очень интересно… – задумчиво произнес Ганьский. – А большой родничок у тебя вовремя закрылся?
   – О чем ты? – недоуменно спросил Еврухерий.
   – Да так, ничего. Скажи, пожалуйста, друг любезный, а как насчет ощущений движения крови по сосудам или пищи по кишечнику?
   – Нет, такого я не чувствую, – совершенно искренне признался гость.
   – И голосов ты не слышишь изнутри или извне? – методично и целенаправленно продолжал Ганьский.
   – Что же я, – обиделся Еврухерий, – глухой, по-твоему? Конечно, снаружи слышу. А изнутри иногда собственный что-то подсказывает.
   – А если вокруг ни души, извне слышишь? – уточнил Ганьский.
   – Ну, если только кто орет громко издали, то слышу, – объяснил Макрицын.
   – Ах вот как… – Ганьский уселся в огромное старое кресло, доставшееся ему в наследство от бабушки по материнской линии. – Так на чем мы остановились?
   – Чакры и информация, – напомнил Макрицын.
   – Значит, ты утверждаешь, что кости разъезжаются и что некто, неопознанный, неустановленный, обитающий во внеземном пространстве, шлет тебе, Еврухерию Макрицыну, некую информацию? – с удивлением спросил Ганьский.
   – Да, шлет, – убежденно подтвердил Макрицын. – Другое дело, что я не всегда могу правильные выводы сделать. Бывает, такое вижу, что ничего не понимаю и подумать ни о чем не могу.
   – Например?
   Еврухерий, словно заранее подготовился к вопросу, начал рассказывать:
   – Дня три тому назад вижу такую картину: больница для сумасшедших, палата… За столом сидит здоровенный мужик и за обе щеки творог уминает. Вокруг бегает огромная серая свинья, у которой вместо щетины иголки, как у ежа. И пятак не тупой, а заостренный. А в углу ты стоишь на тумбочке с палочкой, как у дирижеров.
   Ганьский посмотрел на Макрицына, но ничего не сказал. Носовым платком протер выступившие на висках капли пота.
   – Душно становится, Еврухерий. Ты позволишь мне приоткрыть окно?
   Гость не возражал.
   – Значит, некто или нечто шлет тебе информацию… Замечательно! С уведомлением или без такового? – вернулся к теме Аполлон Юрьевич.
   – Полоша, ты начинаешь дурачиться, – с обидой ответил Макрицын.
   – Вовсе не собирался! – возразил Ганьский. – Я всего-навсего хочу понять и попытаться как-то систематизировать тот, извини за грубость, бред, который ты несешь уже третий, если не ошибаюсь, а то и четвертый месяц кряду. Мало того – ты пытаешься убедить меня, ученого, который, как ты знаешь, не признает в науке ничего, кроме результата научного эксперимента и теоретических изысканий на основательной, абсолютной, если хочешь, научной базе в том, что это не бред.
   – Но ведь тайн еще много в мире, – парировал Макрицын.
   Время на обдумывание ответа Ганьскому не понадобилось:
   – Много. Полагаю, несравненно больше, чем разгаданного, объясненного, обнаруженного. Но сие отнюдь не означает, что любая, в том числе бредовая, идея должна быть принята за аксиому. И только потому, что она принадлежит моему приятелю Еврухерию Макрицыну!
   Ясновидящий разозлился. Он встал с табуретки, с опущенной в задумчивости головой прошелся по комнате, после чего вернулся на место и задал совершенно неожиданный вопрос:
   – Если ты такой умный, весь из себя ученый, то почему наукой не занимаешься, а пишешь какие-то дурацкие книжки в блестящих обертках?
   – В обертках – конфеты, – спокойно среагировал Ганьский, – а я именно наукой занимаюсь. И еще как занимаюсь, смею тебя уверить! Уйти с кафедры – совсем не значит бросить научные изыскания. Скорее, наоборот. Да, я пишу книги, что позволяет мне не бедствовать, дает возможность покупать нужную научную литературу, минимальный набор оборудования, необходимого для постановки опытов. Конечно, уйдя с кафедры, я кое-что потерял: у меня нет сложных, дорогостоящих приборов и установок. Но это, пожалуй, и все. Зато ты не представляешь, Еврухерий, как много я выиграл!
   – Что же ты выиграл? – явно не понимая, спросил гость.
   – Очень, очень много. Во-первых, время: не надо тратить два с половиной часа на дорогу туда и обратно.
   – А еще что? – спросил Еврухерий.
   – Во-вторых, мне не нужно посещать бестолковые и, следовательно, бесполезные заседания кафедры, ученого совета. В-третьих, я не веду дюжину или около того аспирантов и докторантов, что экономит как минимум десять часов в неделю. Продолжать?
   – Я понял, – согласился Еврухерий.
   – Вот и замечательно, – обрадовался ученый. – Но будь столь любезен, потерпи еще пару минут, выслушай самое удивительное. Я, Ганьский Аполлон Юрьевич, генетик, ведущий научный консультант кафедры экспериментальной генетики и лаборатории ДНК, доктор химико-биологических наук, научный руководитель энного количества докторантов и аспирантов; автор сотен публикаций и девяти монографий, которые переведены на иностранные языки, член комиссии по защите докторских диссертаций, член редколлегий пяти научных журналов и т. д. и т. п., был осчастливлен многочисленными ставками, надбавками, прибавками и прочими поощрениями, которые приносили мне доход… в сто восемьдесят долларов. А любая уборщица за восьмичасовой ежедневный труд с двумя выходными получает в Москве не менее трехсот долларов. Спрашивается: может ли образованный человек, сохранивший остатки самолюбия, двигать науку вперед в то время, когда двигать ведро с половой тряпкой гораздо доходнее, при минимальной ответственности и отсутствии умственного напряжения? Получается, что я, Ганьский Аполлон Юрьевич, генетик и биохимик, специалист по почерковедению, оценен ниже уборщицы с восемью классами образования! Я, Ганьский Аполлон Юрьевич, автор популярного и, прошу заметить, переведенного на семнадцать языков труда по объяснению загадки кошки Шредингера… специалист, разработавший передовые методы исследования аминокислот… единственный в мире специалист, который знает, как, и может в домашних – подчеркиваю, в домашних! – условиях явить на свет божий точную копию человека из его мертвой ткани… – Ганьский закашлялся, лицо его покраснело. – Короче, я ни одного дня, часа, минуты не стану работать на государство при существующих унизительных условиях. Да, да, именно унизительных! Эта проклятая работа разбила мою семью, и…
   Еврухерий перебил оратора на полуслове:
   – А ведь правильно говорят, что на работе нельзя романы заводить.
   – Какие романы, дорогой ты мой?!– с досадой произнес Ганьский. – Лизочка ведь не из-за ревности ушла. Да я и поводов не давал. Причина – безденежье.
   – Ну, тут я не согласен, – возразил Макрицын. – Если баба любит, то из-за денег не уйдет. Значит, не любила.
   – Баба, может быть, и не уйдет. А женщина уйдет. Мы ведь за последние девять или десять лет ни разу отдохнуть не съездили – не на что было. Женщина – не только анатомическая структура, но еще и прогестероновая ментальность как следствие материально-сексуальной гармонии. И стоит нарушиться балансу – семье конец…
* * *
   Вновь раздался телефонный звонок. Аполлон Юрьевич, на ходу попросив гостя извинить его, быстро добрался до телефона:
   – Аллоу… Здравствуй, милая, здравствуй. Польщен звонком. Спасибо, без потрясений. За две секунды не успеем. Я весь – внимание… Запор? Прошу прощения, если не трудно, пожалуйста, по порядку… Я все понял. Тебе не стоит волноваться, это не запор. Абсолютно исключено – из толстого кишечника рвоты не бывает. Галочка, если взрослый мужчина десять часов не был в туалете, то это совсем не означает запор. Ничего не надо давать. Ну и что, что он доцент? И у доцентов бывают десятичасовые перерывы. Я проникся, поверь мне, но поводов для тревоги не вижу абсолютно. Выражение «что-нибудь дать» совершенно безграмотно с медицинской точки зрения… Втаком случае дай ему «Любительской» колбасы. Безусловно, с клизмой быстрее. Лучше одновременно. Всего наилучшего!
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация