А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Анти-Ахматова" (страница 6)


   28 января 1961 года.
...
   Ее терзают мысли о ее биографии, искажаемой на Западе. Снова – гнев по поводу предисловия к стихам в итальянской антологии.
   Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1952—1962. Стр. 457
   Ахматова выбросила себя на западный рынок как «биографию» – подработанную для этой цели. Продать Анну Ахматову как поэта на Западе было невозможно. Она да, плохо переводилась, при всей малой целесообразности этого занятия – поэтического перевода как такового: легкость или трудность этого перевода не является тем более положительным или отрицательным качеством. Кого-то легче переводить, кого-то труднее, кто-то теряет в переводе все, кто-то – хоть что-то приобретает. Ахматову на Западе почти не знали, что знали – интереса не вызывало. Казалось вторичным и не слишком оригинальным. На волне оттепели и всколыхнутые «Доктором Живаго», обратили внимание на «Реквием». Обратили внимание не Бог весть как – всей чести было, что пригласили «за границу».
...
   Твардовский поехал в Италию на заседание Руководящего совета Европейского сообщества писателей, вице-президентом которого он являлся.
   А.И. КОНДРАТОВИЧ. Твардовский и Ахматова. Стр. 678
   Это сообщество решило наградить Анну Ахматову премией – «короновать», как хором пели потом ее почитатели (никто не хотел видеть: чтобы поставить ее перед выбором – заступаться за Иосифа Бродского, ожидавшего суда, или поехать за границу).
   Мероприятие было абсолютно совкового пошиба: так провинциальные жены ответственных работников едут по турпутевке в Чехословакию. Сбиваются по номерам, заграницу, кроме покупок и подарков, обсуждать неинтересно: ничего не видели, ничего не поняли, говорят только об оставленных губернских делах.
...
   После первых поздравлений и тостов итальянцы скоро ушли. У оставшихся разговор постепенно оживлялся. Обратились к стихам, переводам, изданиям.
   И.Н. ПУНИНА. Анна Ахматова на Сицилии. Стр. 669
   Окружающим она внушает, что, живи на Западе, была бы миллионершей.
   «Поэма».
...
   Тираж нарочито маленький – всего 25 тысяч.
   Такие тиражи ей обеспечил нарочно созданный советским строем литературный голод. На Западе у нее было бы 800 экземпляров. Или 300.
...
   «Это для того, – пояснила она, – чтобы за границей думали, будто я ничтожество, будто читатели вовсе не хотят читать Ахматову».
   Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1963—1966. Стр. 269
   Все о заграницах да о заграницах.

   На родине у нее была слава «пророчицы» – мелковатая слава, как на возросшие аппетиты Ахматовой. В мировую славу с кондачка было не въехать. Там уже вовсю «процветали» прецизионные технологии вхождения в заветный круг.
...
   Волков: Ну, Ахматова с этими «вынырнувшими» своими стихотворениями и более сложные игры затевала. Она в свои тетради в пятидесятые и шестидесятые годы списывала стихи, под которыми ставила даты «1909» и «1910». И так их и печатала как свои ранние стихи. Кстати, в XX веке, когда в искусстве стал важным приоритет в области художественных приемов, такие номера многие откалывали. Малевич, например, приехавший в Берлин в конце двадцатых годов, написал там целый цикл картин, датированных предреволюционными годами…
   Бродский: Это вполне может быть! Прежде всего за этим может стоять нормальное кокетство.
   Бродский проявляет невиданную инфантильность, присущую ему только в разговоре об Ахматовой.
   Это «кокетство» – на самом деле неуважение к себе. К своему творчеству, к своей личной истории.
   Правда, он тут же дает расшифровку этого «кокетства» – за ним стоят вещи гораздо более практические.
...
   Затем – соперничество с кем-нибудь. И когда Ахматова делала подобное, то она, я думаю, даже имела право на это. Потому что она, может быть, говорила себе: да ведь я про это раньше думала, чем икс или игрек, я раньше это нашла.
   Соломон ВОЛКОВ. Диалоги с Иосифом Бродским. Стр. 266—267
   Совершенно верно. И она не зря возмущается, узнав, что приоритеты считают по-другому:

Вся я из Кузмина.

   Так говорят на Западе недоумки, а она – имеет право поставить все с ног на голову. Кузмина – обозвать гнусным педерастом (она не знала, что на Западе давно в моде политкорректность и гомофобию «уже никто не носит»), громко прокричать:

Я научила женщин говорить…

   Ну, в общем, если за состоятельные аргументы признавать кокетство и «я раньше об этом думала», а фальсификацию датировки признать нормальным творческим приемом – то тогда Бродский, продвигающий на Западе Ахматову, может считаться добросовестным промоутером.
   В маркетинге она проявляла юношескую гибкость. Назвав свое программное стихотворение «Нас четверо», подмазав свое имя к Пастернаку, Мандельштаму и – Марине Цветаевой. Той самой, которая «замечательно, что как-то полупонимала, что Ахматовой принадлежит первое место в тайной вакансии на женское место в русской литературе». Закон таков, что двум брэндам – не взаимоисключающим, а взаимопродвигающим, подстегивающим, провоцирующим потребителя – всегда есть место. Это как «Порше» и «Феррари». Полупонимает ли каждый из них, что он в компании равных? Но я против того, чтобы «Нас трое!» кричал концепт-кар тольяттинского автогиганта.

   Сэр Исайя Берлин – Исайя Менделевич Берлин – эмигрант, сделавший научную карьеру в Англии, культуролог, посетивший однажды Анну Ахматову в Ленинграде и проведший с ней продолжительную беседу, имел огромное значение в последние два десятилетия жизни Ахматовой, практически оказал влияние на более чем четверть ее жизни. Но не в том смысле, какой она беспардонно придумала, у него никогда не было с ней никакой мужской истории: он был младше ее ровно на двадцать лет, встретился случайно один раз (еще один раз зашел с коротким визитом попрощаться, через месяц), не интересовался ею в последующие годы, радушно принимал, когда она приехала в Оксфорд. К его, возможно, чести надо сказать, что – не оборвал этих формальных отношений резко и публично, когда стало известно, что она посвящает ему любовные стихи, сожалеет с горечью (обстоятельства!), что он «не станет ей милым мужем», считает себя в связи с «отношениями» с ним виновницей холодной войны между Россией и Западом. И прочий бред. Такого поклонника, мужа, публично заявленного любовника – она считала очень подходящим себе по статусу.
   У нас эта версия охотно поддерживается – даже людьми, которые прекрасно знают всю фактическую сторону дела, но считают, что Анна Ахматова имеет какие-то тайные моральные права творить такие вот мифы. Одним из самых значительных – и соответственно виновных – апологетов этой «мистификации», а на самом деле неостроумной и бестактной выдумки – снова был Иосиф Бродский.
   Отношение Бродского к «роману» Ахматовой и Берлина похоже на Козлова и его знакомца с гриновской (без материальной базы для снобизма им приходилось быть снобами-романтиками в духе Александра Грина) кликухой «Гайс»:
...
   Совершенно загадочный человек, называвший себя не иначе как «Гайс», и утверждавший, что он знаком с дочерью английского посла. В это трудно было поверить, но мы подыгрывали ему – нам просто хотелось верить, чтобы гордиться знакомством с ним.
   Алексей КОЗЛОВ. Козел на саксе. Стр. 80
   Иосиф Бродский, вероятно, был знаком не с одной дочерью различных послов. Сэр Исайя в светском плане не был для него чрезмерно лестным объектом (при полном к нему уважении как к личности самой по себе – без той пошлой утилитарности – иностранец, профессор, состоятельный человек (все это из Америки видится немного по-другому), – которую навесила на него Анна Ахматова). Но как видим, он был готов идти на любые уловки и – увы! – подлоги, чтобы поддержать бабушкину репутацию роковой женщины. Все – падали к ее ногам. Исайю Берлина Иосиф Бродский к этим ногам наклонил сам.
...
   В сущности, он стал посланцем цивилизованной Европы, возвестившим Анне Ахматовой о ее неувядающей славе.
   Михаил КРАЛИН. Артур и Анна. Стр. 272
   Конечно, это о Берлине. Но только вот он до встречи с ней даже не знал, жива ли она.
...
   Понимаете ли, она же не видела иностранца с 1916 года. И вот появляется у нее первый человек с Запада, и так сказать, нечаянно… Я ведь не знал, что ее встречу. Я ведь не читал ни одной строки ее поэзии. Я не знал, что она жива… И вдруг этот критик, Орлов, мне сказал: «Ахматова. Она живет за углом. Хотите к ней зайти?» – «Конечно!» Он сказал: «Да ради Бога».
   Исайя БЕРЛИН. Беседа с Дианой Абаевой-Майерс. Стр. 91
   Не только практически иностранец Берлин (хотя, как эмигрант, он, конечно, был гораздо более информированным в вопросах русской литературы, его специальности – правда, только значимой, интересной для него литературы – и литераторах) не знал ничего об Анне Ахматовой (это значит: НЕ ИНТЕРЕСОВАЛСЯ), не знали ничего – НЕ ИНТЕРЕСОВАЛИСЬ – русские.
...
   Ахматова для меня звучала как поэт минувший, предреволюционный, и только потом я узнал, что она жива и пишет. «Александр Трифонович! Позвоните Ахматовой!» – «Неожиданная мысль… Здравствуйте, Анна Андреевна, с вами говорит Твардовский…» Царственно ответила.
   А.И. КОНДРАТОВИЧ. Твардовский и Ахматова. Стр. 674
   Вне литературных интересов была Анна Ахматова и для Иосифа Бродского.
   Лурье, однако, пишет, что Берлин был свидетелем откуда-то взявшейся неувядаемой мировой славы.
   Это и почти текстуальное повторение стихов Ахматовой о бедном Берлине «А был он мировою славой…» и свидетельством стремлений самого Артура Лурье с помощью большого влияния, которое под конец жизни имела в номенклатурных кругах Анна Андреевна, устроить постановку его оперы в одном из советских театров. В эмиграции он был совершенно без работы, и вместо всех некрологов получил только строчку соболезнования вдове в местной вечерней газете. За такие слова Ахматова писала о его жизни на Западе: «Кажется, гремит там…», «…Посланцем цивилизованной Европы, возвестившем ей о ее неувядаемой славе» – какой-то шулерский кодекс чести…

   Лев Николаевич Гумилев о визите Берлина и последовавшем за ним – по времени, не по причинно-следственному закону – постановлении.
...
   Мама стала жертвой своего тщеславия.
   Эмма ГЕРШТЕЙН. Мемуары. Стр. 345
   За желание рассказать о себе западному литературоведу пришлось заплатить прищучиванием в постановлении, больше рисковать не хотела.

   «Роман» Анны Ахматовой с Исайей Берлиным – это репетиция того, что она смогла воплотить с Амандой Хейт. Берлину она впервые попробовала наговорить свою версию своей великой жизни, он должен был потрясться, вернуться домой и положить жизнь на то, чтобы услышанное романтизированным образом записать, доложить Черчиллю, королю и прочим заинтересованным лицам, прославить на весь свет, а затем сделать Анне Ахматовой предложение. Она сначала бы вздохнула: ах, зачем я не умерла маленькой! – а потом скорбно бы приняла…
   Берлин честно записал, получился немного комический эффект, как при старой съемке рапидом: рыдают, ломают руки – и все очень быстро, много, мелкими шажками… Писать большую книгу с рекламной целью, на недостоверном материале – тенденциозно подобранном заказчицею и частично фальсифицированном – он, конечно, не мог: не хотел, не пришло бы в голову, не стал бы никогда.
   С Берлиным не сложилось, попалась девятнадцатилетняя девушка, нянька-англичанка… ну, пусть не «лучший causeur Европы» – ладно.

   Однако Берлина она использовала по полной программе все двадцать лет.

   В стихах Исайе Берлину она преподносит то, что котируется на Западе, то, что конвертируемо.

За тебя я заплатила чистоганом,
Ровно десять лет ходила под наганом.

   «Постановлением», – восторженно пишет Чуковская. Но ведь под наганом не ходила, правда?
...
   Д. Абаева-Майерс: Как вы думаете, что вы действительно «смутили двадцатый век»?
   Берлин: Она на самом деле верила в то, о чем писала в «Госте из будущего». Для нее это не было простой метафорой, игрой воображения. Она буквально в это верила.
   Д. Абаева-Майерс: Но ведь бывает, что незначительные на первый взгляд события оборачиваются со временем эпохальными.
   Берлин: Безусловно, маленький толчок начинает Бог знает что… Но в данном случае этого не было.
   Исайя БЕРЛИН. Беседа с Дианой Абаевой-Майерс. Стр. 87
   Так сильно хотелось, чтобы на Западе знали о ней. Силой таланта, как Пастернак, было не пробиться, не прорасти сквозь стену, она решила найти культурного человека, рассказать ему много и красиво – и занять «подобающее» ей место.

   Все-таки было ясно, что мировой славы нет. Срочно было найдено другое объяснение.
...
   «Я пожертвовала для него мировой славой!»
   Анна АХМАТОВА
   Смысл этого леденящего душу восклицания Анны Андреевны о сыне в том, что, по ее расчетам, Лев Николаевич что-то недоплатил за родство с нею, раз еще такую жертву она для него принесла. Жертва будто бы в том что она для спасения Левы написала хвалебные стихи Сталину. (Она писала их для того, чтобы обезопасить себя.) Но это позднее, натянутое, еле дышащее оправдание – все-таки не может объяснить, как так из-за этих стихов могла рухнуть ее «мировая слава». Ну, какая-то сиюминутная, политическая, журналистская известность – может быть, могла бы быть, в одной-двух статьях. Но мировая слава здесь ни при чем.
   Никому и никогда не помогла жертва, тем более – поза жертвы. «Всесожжения не благоволиши» – хочется православным что-то сделать в доказательство своей любви, но с детской назидательностью осаживают сами себя. Я не самодельную проповедь сочиняю, но в жанре этой книги цитирую молитву дальше, чтобы вывести на чистую воду нашу героиню: «Жертва Богу дух сокрушен».
   «Я пожертвовала для него мировой славой», – вопль несокрушенного духа.

   «Глубоко религиозной» Ахматовой духовные резоны в вопросе на сто тысяч (или сколько тогда была «нобелевка» – пусть даже в пересчете только на моральные ценности?) – отвратительны, раздражают. «Бог с вами, Лидия Корнеевна, что это вы стали такой христианкой?» Дело нешуточное. Солженицын – вот истинный соблазн. К-нему-пришла-мировая-слава! Он не был знаком с Модильяни, не носил узких юбок, ему не сажали так удачно и трагически в лагерь сына (что сидел сам – это почти что минус – его забывали в писательских кругах, вернее, он был еще там неизвестен, но в том и дело – упускалось время). Короче, мировые славы пришли к нему и к Пастернаку, и какая-то глухая, но довольно грозная волна поднималась вокруг имени Марины Цветаевой. А в ее, ахматовском, активе оставалась только «трагическая судьба» (хорошо, что никто не знает подробностей), «Реквием» – прекрасно, что он был написан! – Постановление, Постановление! – но надо еще что-то… Я пожертвовала для него мировой славой! Вот, пусть будет так. Еще – не упустила эту девчонку-иностранку, Аманду Хейт, надиктовала ей правильную биографию. Берлин – немного смешно, конечно, посвящать любовные цикл за циклом, когда виделись один раз, но, по счастью, люди действительно крайне невнимательны друг к другу. Она скажет это: «Дидона и Эней», а они пусть доказывают обратное, если захотят. Скорее всего, им будет легче принять на веру.
   Что еще. Главное – сейчас, потому что время идет вперед – говорят, ее туда не возьмут, в это трудно поверить – это Иосиф Бродский. «Я сама вырастила Иосифа!»
   С Бродским она сыграла самую тонкую и сильную свою игру. Она была согласна уже на профессора Гаршина – и вдруг ей дается сияющий, дерзкий, гениальный Иосиф. Он был слишком юн – и для того, чтобы она все испортила еще одним «Ты не станешь мне милым мужем», и для того, чтобы начать искренне почитать «бабушку», как почитал он своих совсем не выдающихся папу и маму.

   То, что Бродский упомянул Анну Ахматову в своей нобелевской речи – это все, что есть в ее «мировой славе». Она постаралась, раздула, а он силой своего слова и авторитета, не снисходя до объяснений, просто как факт своей биографии, подтвердил.
   Так Сальвадор Дали ставил свою собственноручную подпись на только что при нем намалеванной фальшивке.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 [6] 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация