А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Анти-Ахматова" (страница 64)

   «Лебеду полю»

   Кроме респектабельных символов, она использовала и штампы попроще: лебеду, шиповник – так, как это она видела у других поэтов, пишущих «о погоде». Наверно, потому она и отзывалась о них так зло и пренебрежительно: «на июльском воздухе нынче далеко не уедешь», «видно, что знает природу» – потому что считала, что они так же, как и она, используют эти образы механически, для исполнения какой-то культурной повинности – и на тебе, получают за это дивиденды: славу, интерес, успех… Она не хочет уступать.
...
   На коленях в огороде
   Лебеду полю.

   В голодные годы Ахматова живала у Рыковых в Детском Селе. У них там был огород. В число обязанностей Натальи Викторовны входило заниматься его расчисткой – полоть лебеду. Анна Андреевна как-то вызвалась помогать: «Только вы, Наташенька, покажите мне, какая она, эта лебеда».
   Лидия ГИНЗБУРГ. Ахматова. Стр. 133

   Я сказала ей, что из стихов видно – она очень любит лебеду. «Да, очень, очень».
   Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1938—1941. Стр. 147
   Дело не в самой лебеде. Она не знала и многого другого – но писала об этом. Эта глава – о неточности и необязательности слов у Ахматовой.

   «Лебедой» были следующие слова: «светлый» («темный»), «тайна», «таинственный», «встреча» (про «невстречу» уж и не говорю), и – главное – «страшный». «Страшный» – обозначает все и заменяет все. Ей кажется, что все пугаются ее видений. Она-то сама ничего не боится – она родилась без радости жизни, и страха ее потерять у нее нет (бытовая трусоватость – это другое).
   Когда ей нечего сказать, она говорит: «страшный», но ее читательницам кажется, что они понимают ее.
...
   Представляю себе оледенелый, суровый, все забывший город. Хочу увидеть его предвесенним, когда он оживает и начинает вспоминать. А впрочем, и тогда в нем слишком много страшного.
   Анна АХМАТОВА
   Слово «страшный» – слишком легкий трюк. Если запустить его как удочку в компьютер с ее текстами – выйдет уморительное страшильское чтиво. Но практически каждое ее «страшно», бессистемно разбросанное в моей подборке, узнается по острому запаху жеманной безвкусицы.
...
   Ей предоставлялась небольшая комната с окошком в сад. Прямо под окном поднимались каменные, с боков замшелые ступени на каменную террасу. Дом был одноэтажный, каменный, со скромным, но классическим фронтоном и нишами по сторонам главной двери. Стены дома были чуть не в метр толщиной. Не могу не остановиться на одном недоумении. Среди стихов тех лет у Ахматовой есть одно, посвященное нашей семье и говорящее о Старках – «Под Коломной». Все стихотворение ставит акцент на «деревянность» усадьбы – «Все бревенчато, дощато, гнуто…»... Так или иначе, меня удивляет, что Ахматова прошла мимо той каменной стихии, которой отмечены многие, если не все, строения Коломенского района, обильного белым песчаником.
   С.В. ШЕРВИНСКИЙ. Анна Ахматова в ракурсе быта. Стр. 282
   Она слышала, что вроде так надо. Своего языка выдумать не могла, а писать все про хлестал да хлестал – надо чем-то разбавить: шиповником, лебедой, дощатостью, а уж чем там дощатость отличается от каменности – это дело пятое.
...
   Лишь изредка прорезывает тишь
   Крик аиста, слетевшего на крышу…

   Все это прекрасно, да только вот беда: «крик аиста» поэтесса не могла услышать, ибо аисты – кричать не умеют… И невольно думается, что такое стихотворение с «кричащими аистами» можно написать, только насилуя себя, только фантазируя на заведомо чуждые темы.
   ИВАНОВ-РАЗУМНИК. Анна Ахматова. Стр. 337

   Мальчик посылал свои стихи матери в Ленинград, и Анна Андреевна находила, что Лева пишет совсем как отец, «стиль такой же». Но ее огорчало то, что он постоянно находится в мире фантазий: пираты, древние греки, исторические баллады, далекие страны… А ей хотелось бы, как записал Лукницкий, «чтобы Лева нашел бы достойным своей фантазии предметы, его окружающие, и Россию… Чтобы он мог найти фантастику в плакучей иве, в березе…» В лебеде.
   М.Г. КОЗЫРЕВА, В.Н. ВОРОНОВИЧ.
   Дар слов мне был завещан от природы. Стр. 8
   Леве было двенадцать лет, хоть жизнь у него была действительно не сладкая, но писать уже прямо о плакучих ивах – это было бы слишком.

   У поэта Ахматовой – равнодушие и даже пренебрежение к слову. Слово – слишком малостоящий предмет, не надо наивничать, придавая ему слишком большое значение по сравнению с действительно значимыми в жизни вещами – успехом, славой, привилегиями. То слово или это – большой разницы нет, главное – плясовой или какой-то еще утилитарный ритм и красивость, рождающая приблизительные расхожие ассоциации. Не только музыка должна быть такой, чтобы ее легко было напевать, стихи предпочтительнее тоже такие.
   Не зря в своих самых продажных стихотворениях:

Но мы сохраним тебя,
Русская речь,
Великое русское слово.

   и

…слово, то что сказал нам Сталин
Где Сталин, там свобода,
Мир и величие земли, —

   Анна Ахматова торгует именно тем, что должно быть для нее свято. Никаких возражений здесь не принимаю: она стеснялась этих стихотворений, заклеивала их вручную в сборниках (в экземплярах, которые дарила знакомым) – так почему же с весомым правом поэта она выставляет на продажу не сами понятия свободы, величия, мира, а именно то, что является предметом ее бизнеса: СЛОВА?
...
   Отсутствием простоты страдает известное стихотворение Ахматовой, посвященное памяти Булгакова, несколько высокопарное и не совпадающее с живой, ироничной и чуждой всякого аскетизма и позерства личностью писателя. «Ты сурово жил», «великолепное презренье», «скорбная и высокая жизнь»…
   В.И. САХАРОВ. А. Ахматова и М. Булгаков. Стр. 204
   Это – как «hommage», «подношение», принятое в музыке, но в поэзии, в которой скрыться труднее, слова, а особенно их сочетания, более однозначны, чем ноты, поддающиеся все-таки большему количеству толкований, – это подношение подозрительно похоже на завернутую в тряпочку жареную курицу в скудноватое время – на лесть, одним словом…
   Поскольку в этой главе я – о словах, то прошу обратить внимание на трескучие расхожие выражения, которыми она пользуется в поэзии.
   Презрение Ахматовой к погоде объясняется тем, что «описывать погоду» для нее значит – находить самые точные для такого описания слова, сверхзадача – в этом описании подчеркнуть высоту и значительность собственной личности.
   Пример: Ахматова описывает почти что для нее погоду – произведение искусства. Некоторым, наиболее респектабельным, она придает статус нерукотворности и позволяет себе со знанием предмета только восхищаться. Уровень ее замечаний таков:
...
   В связи с десятой годовщиной победы над фашизмом было решено вернуть Германии культурные ценности, которые в конце войны были вывезены как трофеи. Ленинград прощался с Пергамским алтарем. Тогда Эрмитаж посетили сотни тысяч людей. Побывала тогда в Эрмитаже и Ахматова. Пергамский алтарь она характеризовала словами: грозный, трагический, великолепный, непоправимый.
   Ирина ВЕРБЛОВСКАЯ. Горькой любовью любимый. Стр. 247
   Что нам дает такое описание? Для чего его читать? Только чтобы убедиться в возвышенном строе мыслей Анны Андреевны? Думаю, что теперь никому об этом не дадут забыть: есть опасение, что в рамках возрождения духовности город многострадальный Ленинград сделают Петербургом имени Анны Ахматовой.

   Об имени Маяковского:

И еще не слышанное имя
Бабочкой летало над толпой…

   А могла бы сказать и – стремительным домкратом летало имя над толпой: маяк-то летающий – это вам не шутка. Ничем слово «Маяковский» на бабочку не похоже: ни фонетически, ни семантически. И сам Маяковский, как ни посмотри, тоже на бабочку не похож. Сказанула, и все.
...
   Опечатка, которая привела ее в бешенство – «иглой» вместо «стрелой» в строках:

   И башенных часов большая стрелка
   Смертельной мне не кажется иглой.

   «Что за бессмыслица! Смертельны стрелы, а не иглы.
   А может, и иглы тоже. В сказке о спящей красавице, например. И что далеко ходить – у Владимира Маяковского умер отец от заражения крови, уколовшись иглой. Как невнимательно люди читают стихи. Все читают, всем нравится, все пишут письма – и не замечают, что это полная чушь».
   Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1938—1941. Стр. 107

   Изложила свои ночные вагонные впечатления: сквозь мутное грязное стекло какой-то безобразнейший город с полицейскими фургонами, нищими, с неуклюжей дамбой. «Этот город – Венеция. Утром поднимется солнце и она опять станет нерукотворно-прекрасной. А ночью – такая».
   Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1963—1966. Стр. 269
   Ночью Венеция НЕ такая. Ни днем, ни ночью ни один полицейский фургон НЕ может заехать в Венецию. Туда НЕ может заехать ни один автомобиль, тем более фургон. Нищие, на этот раз все правда, и днем и ночью в некотором количестве присутствуют – вокруг вокзала. Дамба – элегантное и остроумное инженерное сооружение. По Венеции НЕ проходит. Прекрасной Венецию делает НЕ солнце, а скорее отсутствие его. Солнце украшает то, что Господь создавал на солнце. Венеция создавалась в дымке, в потянувшейся в приморской мешанине мелководной воде, в бликах и перебрасываемых, как мячики, тенях от каждого вновь возведенного здания – на сваях-то не размахнешься… Можно почитать эссе «Fondamenta degli incurabili» Бродского – там не о солнце.
   Жалко, что она, очевидно, ехала в советском вагоне. В итальянских поездах стекла не мутные и не грязные. В шестидесятых годах это тоже было так.
   Она смотрит и не видит. А когда надо сказать – говорит, заботясь лишь о том, чтобы было оригинально.
...
   «Я – виновница лучших стихов Асеева и худшей строки Блока: «Красный розан в волосах», сказал бы: «с красной розой» – уже красивее, правда? А то этот ужасающий, безвкусный розан».
   Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1963—1966. Стр. 59
   Если бы Блок был не Александр Блок, а Эдуард Асадов, он, возможно, и написал бы настолько красивее. А вот Блок чувствовал разницу между розой и розаном, и очевидно, сказал то, что хотел сказать. Насчет Асеева – она вольна так считать.
...
   Всех семи смертельных грехов…
   «Грехи смертные, а не смертельные» – сказал Корней Иванович. «Это совершенно все равно», – не без раздражения ответила Анна Андреевна
   Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1963—1966. Стр. 44

   «Он просил меня заменить слово «лягушка» в моем стихотворении. – «Чтоб не спугнуть лягушки чуткий сон? – вспомнила я. – И вы сделали «пространства»? Далековато»! – «Это совершенно все равно», – сказала Анна Андреевна.
   Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1952—1962. Стр. 456
   Лягушку, конечно, она себе представляет хорошо. Сон ее, чуткий или беспробудный, – не очень. Но здесь просто она дает ответ на вопрос: для красоты ли у нее красивые слова, или для смысла – или чего-то еще, для чего пишутся стихи.

Несказанные речи
Я больше не твержу,
Но в память той невстречи
Шиповник посажу.

   Анна Андреевна, сажающая шиповник, – это сильно, особенно если знать, что она неделями не выходила из дачи.
...
   В строфе «Это все наплывает не сразу…» вместо «вспышка газа» сделано «запах розы».
   Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1952—1962. Стр. 379
   Это к розам.
...
   «Я ее эти ахматовские «речи-встречи-невстречи» одно от другого не отличаю».
   Иосиф Бродский.
   Соломон ВОЛКОВ. Диалоги с Бродским. Стр. 266
   А я – ее шиповник от ее лебеды.
...
   Шахерезада
   Идет из сада

   И т.д.
   Это прекрасно. Но в ташкентском случае ее мифотворчество мне почему-то не по душе (видно, скудная у меня душа). Так и «месяц алмазной фелукой» мне чем-то неприятен, и «созвездие змея». Чем? Наверное, своим великолепием.
   Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1952—1962. Стр. 366
   И в Ташкенте ей все змеи чудятся. Искусители.
...
   «Он даже удивился легкости, с которой я согласилась выкинуть и заменить».
   Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1938—1941. Стр. 153
   Выкинуть лебеду, заменить на череду – в чем труд-то?
   Море.
...
   «Наяву оно никогда не казалось мне страшным, но во сне участвовало в детских кошмарах про войну».
   Н. ГОНЧАРОВА. «Фаты либелей» Анны Ахматовой. Стр. 184
   В снах мы не вольны, но море намного страшнее любой войны.

«И в памяти, словно в узорной кладке…»

   У нее все кладки да узорочье.

   Ю. Айхенвальд пишет о ней так:
...
   Но сквозь близкую ей стихию столичности слышится повесть неприласканного, простого сердца, и милая русская бабья душа, и виднеется русская женщина с платочком на голове.
   ЛЕТОПИСЬ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА. Т. 2. Стр. 44
   Этому Айхенвальду все Ахматова представляется и таинственной монастыркой с крестом на груди, и милой бабьей душой в платочке на голове – сплошной маскарад. Ахматова и была ряженой, но, как видим, не все это понимали, принимали почему-то за чистую монету. Неужели не виден букет развесистой лебеды в руках?

   Кушнер с Бродским в Америке.
...
   Потом по обыкновению пешком шли в поисках кафе, пили кофе, говорили о Мандельштаме, позднем, об Ахматовой, тоже поздней, и он защищал от меня ее последние стихи. Когда я сказал, что не люблю стихотворения «Я к розам хочу, в тот единственный сад / Где лучшая в мире стоит из оград»: подумаешь, «я к розам хочу», я воспроизвел ее интонацию, – все к розам хотят, мало ли что! И потом, почему же «лучшая в мире» – в этом преувеличении есть нечто от официального пафоса тех лет: все лучшее – у нас, он почти согласился, но все же уточнил: «Летний сад – последнее, о чем еще можно было писать». (И не писала бы, если больше не о чем писать). Остроумно заметил, что в старости поэт и не должен писать лучше, чем в молодости.
   А. КУШНЕР. Здесь, на земле… Стр. 190
   В России трудно стремиться к розам. Стремиться душой можно к тому, что привычно и неотъемлемо является частью традиционного ландшафтного дизайна – к березкам, например. Розы не российское растение, дома селян не увиты розами, чистые старушки не подрезают розовые кусты с утра до вечера – растению укрывной агротехники трудно войти в массовую культуру, особенно в России – мы не японцы, где именно в преодолении, в изменении, в подчинении природы находится собственная традиция. «Японские поросята – что за рожи, что за эксцентричность породы!» (Это Лев Толстой занимался животноводством.) В богатых садах, где садовники собирали все причуды флоры мира, она тоже детство не проводила. Хотеть ей к розам – все равно что англичанин вот хотел бы к баобабам – видывал их в оранжерее у какого-то богатого эксцентрика. И теперь – «я к баобабам хочу».
...
   «Это какое дерево? – указывала Анна Андреевна на большую крону вдали и удивлялась: – Как можно не знать?» – Она называла вяз или тополь и не уставала любоваться старым дубом перед нашим домом.
   Эмма ГЕРШТЕЙН. Мемуары. Стр. 548
   Она спрашивает у Герштейн или учит ее, как ребенка? Лебеду полю… Или как с Анненским – узнав, что тот ничего не писал о любви к младшей Горенко, то есть опровергнуть не может, – вдается в псевдовоспоминания. Так и с вязом: вы знаете, что это такое? Не знаете? Тогда это – вяз.

   Это еще в двадцатых годах заметили студентки Корнея Чуковского, сказавшие, что вся ее архитектурная эрудиция – из книги Курбатова. Она написала даже не стихотворные иллюстрации к книге Курбатова, а просто время от времени рифмованно цитировала его – вот и вся ученость. А так – интересная идея – что-то вроде гравюр Доре к главам из Библии. Цикл стихов по путеводителю Курбатова. Смысл – почему не обратиться непосредственно к петербургским улицам – в том, чтобы безбоязненно апеллировать к именам, событиям, обстоятельствам постройки – такую ведь информированность просто так в стихах проявлять неприлично, а мысли ведь иногда обо всем приходят – а тут есть заявленный повод.
   Но это я рассуждаю о том, как могла бы идти вольная мысль, а здесь – четкое задание: соответствовать, втискивать свой небольшой дар в шаблонные рамки.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 [64] 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация