А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Любовь властелина" (страница 91)

   – Что да?
   – Что ты сказал.
   – Его любовницей?
   Она кивнула. Он в ужасе закрыл глаза и понял, что только сейчас в это поверил. Мужчина, волосатый, со всякими своими органами, верхом на его возлюбленной!
   – Но только один раз.
   – Мы к этому вернемся. У тебя было?
   – Нет, – неслышно прошептала она.
   Как она быстро поняла, о чем идет речь, шельма! Он более конкретно сформулировал вопрос. Она покраснела и привела его этим в ярость. Какое право она имеет краснеть? Он неутомимо повторял вопрос, и она каждый раз повторяла, что нет. Но на двадцатый или тридцатый раз, побежденная, в слезах, она закричала «да, да»! Но еле-еле, добавила она, помолчав, и устыдилась своих слов, почувствовав, насколько они нелепы. На улице орал влюбленный кот. «Прекрати, Дицш», – закричал Солаль. Коту ответило кошкино контральто. «Прекрати, Ариадна!» – закричал Солаль. Она вступила в эту перекличку, зарыдав, что далось ей очень легко, поскольку надо было только пожалеть себя.
   – Почему ты плачешь? Речь идет о счастливом моменте, а ты от этого плачешь?
   – Да.
   – Почему же?
   Она высморкалась, слезы сами высохли, встретив такой холодный прием. Он заметил, что у нее покраснел и немного распух нос. Забавно, в этот момент он на нее не сердился, даже смотрел на этот набухший нос с симпатией. Он несколько раз повторил свое «почему», не задумываясь, машинально.
   – Я не понимаю, что ты говоришь. Что «почему»?
   – Почему ты плачешь?
   – Потому что я сожалею.
   – Почему? Раз уж ты это сделала?
   – Теперь это вызывает у меня ужас.
   – Но у тебя не вызывало ужас, когда ты покусывала ему затылок. А кстати, ты все время покусывала ему затылок?
   – О чем ты говоришь? Я ничего никогда ему не покусывала.
   – Ну и ладно, все равно. Спасибо. Отныне я попрошу тебя покусывать мне затылок, потому что хотя бы это ты не делала с ним. Это, кстати, единственное, что я тебя попрошу отныне. – (Она закусила губу, чтобы сдержать безумный безрадостный смех.) – Сколько раз вы с ним спали? Я буду задавать тебе этот вопрос до завтрашнего утра, если надо.
   – Я была с ним один только раз.
   С ним! Эти слова так поразили его, что он раздавил в руке стакан, потекла кровь. Она подбежала к нему, попросила позволить продезинфицировать рану.
   – К черту дезинфекцию! Почему только один раз?
   – Я объяснила ему, что это дурно.
   Он разразился смехом. Училка объясняет школьнику, что он дурно поступил, что он гадко поступил! Внезапно он сделался невыразимо счастлив, засунул в рот сразу две сигареты, зажег их, стал курить, сильно затягиваясь, похаживая при этом взад-вперед и любуясь собой. Остановившись перед ней с зажатыми между пальцами сигаретами, он с веселым вызовом взглянул на нее и выпустил губами струйку дыма.
   – Еще потная и задыхающаяся, ты уже стала ему объяснять.
   – Нет, на следующий день.
   – Ты вернулась к нему, ты любила его, ты получила с ним удовольствие первый раз, радость, как ты это благородно называешь, радысть, радысть, и вот, потом тебе уже не хочется! Кстати, один раз или сто, никакой разницы. Ты спала с ним сто раз?
   – Нет, клянусь!
   – Пятьдесят?
   – Нет.
   – Девятьсот?
   – Нет?
   – Пятнадцать?
   – Но, Боже мой, я не считала!
   Он сел, в ужасе от всего этого, вытер окровавленной рукой вспотевший лоб. Она не считала! Во всяком случае, пятнадцать раз, это уж как минимум!
   – Говори.
   – Что ты хочешь, чтобы я сказала?
   – Говори то, что должна мне сказать. Давай, говори!
   – Я больше ни разу ничего не испытывала после этого первого раза.
   Втоптанная в грязь, униженная, она опустила глаза. Ох, он теперь больше не будет любить ее. Он посмотрел на нее с интересом. Испытывала! Она умеет находить слова!
   – Почему?
   – Что «почему»?
   – Почему ты больше ничего не испытывала, хотя в первый раз испытала?
   – Но, Боже правый, я не знаю! Не испытывала, и все.
   – А почему тогда ты снова делала это?
   – Чтобы его не обижать. Ох, оставь меня, – простонала она.
   Он почувствовал, что она не лжет, посмотрел на нее с любопытством. Вот уж, правда, другая раса. Чтобы не обижать его! Куда может завести вежливость!
   – Почему он приходил к вам?
   – Только первое время.
   – Тебе недостаточно было видеться у него? Почему в доме твоего мужа?
   – Потому что мне было приятно его видеть. Потому что с мужем мне было скучно.
   Она закашлялась, как туберкулезница, дольше и сильнее, чем требовалось. Ему стало плохо. Ей было приятно видеть другого мужчину. Это хуже, чем постель. Ох, она ждала этого Дицша у окна!
   – А когда твой муж выходил из комнаты, вы целовались?
   – Нет, никогда! – воскликнула она, и он снова понял, что это правда.
   – Почему?
   – Потому что это было бы нехорошо, – всхлипнула она.
   Он завертелся, как дервиш, раскинув руки, с окровавленным лбом. Ответ был слишком хорош. Закончив вертеться, он подошел к стене, ударил в нее лбом, потом приложил к стене несколько раз окровавленную руку, считая про себя. Получилось шесть окровавленных отпечатков. Бедный мой, он страдает, подумала она. Ох, если бы он хотя бы позволил ей обработать ему рану. Глубоко ли он порезался? Ох, и весь лоб испачкан кровью. Дорогой мой, бедный, и все из-за этого Дицша. Он обернулся, грустно посмотрел на женщину, принадлежавшую другому, и вышел.

   XCVIII

   Он полил раненую руку одеколоном, полюбовался на рану, потом заскучал. И что теперь, она не придет, она оставит его одного? Чтобы занять себя, он подумал о смерти, представил себя в гробу во всех подробностях, для примера придал плюшевому медведю несколько подходящих поз, поставил его на колени с вытянутой рукой в виде влюбленного, признающегося в нежной страсти, потом в позу диктатора, одурманивающего толпу. Он уже собирался поиграть в футбол нефритовым шариком, когда в дверь два раза постучали. Он обернулся, увидел листок, скользнувший под дверь, поднял его.

   «Все люди моего круга отвернулись от меня. Мой единственный близкий человек, дядя Агриппа, был в Африке. Я чувствовала себя такой одинокой, жизнь моя была пуста. Если я и согласилась быть любовницей этого человека, то только чтобы не быть одинокой, чтобы сохранить его дружбу. Я никогда его не любила. Он был моим убежищем в противовес тому бедному убогому человеку, который был моим мужем. Как только ты появился и позвал меня, этот человек перестал существовать. Не смейся, если я скажу тебе, что пришла к тебе девственной душой и телом. Не смейся, это правда. Да, и телом тоже, потому что телесные радости я познала только с тобой. Не покидай меня. Если ты больше не хочешь быть со мной, у меня только один выход. Я страдаю, позволь мне войти».
   За дверью слышались мелкие приглушенные всхлипывания. Он забинтовал раненую руку, надел белую перчатку, на другую руку тоже, снял халат, надел черный – специально для контраста с перчатками. Взглянув в зеркало, он открыл дверь. Она сидела на полу, непричесанная, головой прислонившись к наличнику двери, держа в руке белый платочек. Он взял ее за руки, помог встать. Поскольку она дрожала всем телом, он открыл шкаф, достал пальто, надел на нее. В мужском пальто, которое было ей широко и длинно, почти до пят, она казалась маленьким ребенком. Зубы ее стучали, она спрятала руки в рукава и дрожала, такая хрупкая в этом огромном пальто.
   – Садись, – сказал он. – Я сделаю тебе чай.
   Как только она осталась одна, она встала, достала из кармана халата расческу и пудреницу, причесалась, высморкалась, попудрилась, села на место, подождала, огляделась, удивилась новому плюшевому мишке, о котором он никогда не рассказывал, близнецу того, что он подарил ей. Пальцем погладила зверька по пушистому лбу. Когда он вошел с подносом, она вновь принялась дрожать.
   – Выпей, моя дорогая, – сказал он, налив ей чаю. – (Она шмыгнула носом, подняла на него глаза побитой собаки, выпила глоток, задрожала еще сильнее.) – Хочешь печенье? – (Она с жалким видом покачала головой.) – Ну, попей еще.
   – Ты меня еще любишь? – осмелилась она спросить.
   Он улыбнулся ей, и она схватила руку в перчатке, нежно поцеловала ее.
   – Ты обработал рану?
   – Да.
   – А ты сам не хочешь чаю? Я принесу тебе чашку.
   – Нет, не нужно.
   – Тогда попей из моей чашки.
   Он попил, потом сел напротив нее. От соседей доносились танцевальная музыка и веселые крики. Но они не обращали на это никакого внимания. Было уже поздно, но ей не хотелось спать. Сегодня вечером нам не скучно, подумал он. Она взяла на столе портсигар, протянула ему, поднесла огонь к сигарете. Он затянулся два раза, потом затушил. Снова улыбнулся ей, она залезла ему на колени, потянулась к нему губами. Поцелуй был глубоким и долгим. Она желала его и сразу инстинктивно поняла, как ни в чем не бывало, что он тоже ее желает. Они умеют воспользоваться случаем. Внезапно вспомнив, что эти губы целовали другого, он мягко высвободился.
   – Все кончилось, дорогая, и я прошу у тебя прощения. Но если ты хочешь, чтобы с этим навсегда было покончено, надо, чтобы ты рассказала мне все.
   – Может, потом, сейчас будет хуже.
   – Наоборот, дорогая, это меня успокоит, у меня больше не будет невыносимого ощущения, что ты что-то от меня скрываешь. Только что я так ужасно вел себя только потому, что почувствовал, что я не допущен к какой-то части твоей жизни, словно я чужой и не имею права знать. Мне было от этого очень больно.
   Он ласково поправил ей прядь волос.
   – Ты уверен, что потом будет лучше?
   – Потом ты будешь умницей, которая все рассказала своему другу. И, к тому же, в конце концов, какой-то Дицш, что уж тут поделаешь, а? – (Она подумала, какой он чудесный, еще совсем молодой, немного возбужденный, взъерошенный.) – Он не заслуживает, чтобы вокруг него разводили такие тайны. Я прекрасно понимаю, что это не слишком серьезная история, с этим дирижером. Тем более, что ты с ним немедленно порвала. – (Он снова поправил ей волосы.) – Я, в общем, не тороплюсь, мысль о том, что ты рано или поздно мне все расскажешь, успокоила меня. Видишь, я уже совсем другой. Если ты не хочешь говорить об этом сегодня вечером, расскажешь, когда захочешь, завтра, послезавтра, через неделю.
   – Сейчас, чтобы с этим покончить, – сказала она.
   Он оживился, поцеловал ее дружески, в предвкушении интересной истории. Словно ребенок в цирке, который ждет выхода клоунов. Он услужливо принес пальто потеплее, вигоневое, положил ей на колени, предложил сделать еще чаю. Он обращался с ней осторожно, как с беременной женщиной или с гением, который вот-вот родит идею и нельзя ее спугнуть. Он погасил верхний свет, зажег лампочку у изголовья, предложил ей даже прилечь на кровать, но она отказалась.
   – Спрашивай меня, так мне легче, – попросила она, взяв его за руку.
   – Как ты с ним познакомилась?
   – Через Аликс де Бойнь, мою подругу, единственную оставшуюся подругу, женщину в годах. – (Явление второе, те же и сводня, подумал он.) – Она была очень добра ко мне.
   – Расскажи мне о ней, – сказал он ласково, участливо.
   – Это женщина из высшего общества, но у нее был кто-то в молодости, женатый человек, которому жена не давала развод, в общем, это вызвало шумиху в Женеве. Но это было давно, все забыли. – (Лицемерие этого «был кто-то» вывело его из себя, и он сразу возненавидел старую развратницу. Но держался по-прежнему спокойно, понимающе сморщил нос.) – Она очень благородна, очень широких взглядов. – (И не только взглядов, подумал он.) – Она интересуется искусством, поддерживает камерный оркестр, у себя на даче принимает молодых музыкантов. – (Жадна до молодой плоти, подумал он.) – Она очень сердилась на людей нашего круга за то, что они больше не хотели меня видеть. Она меня привечала, баловала.
   Она шмыгнула носом, высморкалась.
   – Толстая?
   – Слегка, – сказала она, смутившись. – (Он улыбнулся: хорошо, что она жирная.) – Но очень элегантная. – (Благодаря корсету с пластинками из китового уса, подумал он и представил себе горничную, крепко затягивающую шнурки на корсете.) – И очень образованная.
   – Ты никогда не говорила мне о ней в Женеве.
   – Потому что я ее давно не видела. Она уехала незадолго до того… незадолго до того, как мы познакомились. Поехала в Кению пожить к своей замужней сестре. – (И в поисках негров, подумал он.)
   – Значит, у нее ты познакомилась с этим господином?
   – Да, – сказала она, сдержанно кивнув.
   Этот случайный, скромный жест вывел его из себя, и он понял почему. Очевидно, ей надо бы воздержаться от похотливых жестов при упоминании этого типа.
   – Сколько ему было лет? – спросил он, не сумев скрыть волнения.
   – Пятьдесят пять.
   Он незаметно улыбнулся. Значит, сейчас примерно пятьдесят шесть. Очень хорошо. Значит, через четыре года шестьдесят. Ну что ж, в добрый час.
   – Высокий?
   – Ни высокий, ни маленький, среднего роста.
   – Как среднего? Выше среднего или ниже среднего?
   – Скорее, ниже среднего. – (Он благосклонно улыбнулся. Дицш становился почти симпатичным.) – Скажите, может быть хватит теперь, как вы думаете?
   – Нет, опиши подробней.
   – А стоит ли?
   – Конечно, дорогая. Я же тебе объяснил. Волосы, например.
   – Седые, зачесанные назад, – сказала она, уставившись на свои сандалии. – (Он обнял ее за колени, нежно сжал.) – Ну вот, а теперь хватит, пожалуйста.
   – А усы тоже седые.
   – Нет.
   – Черные?
   – Да.
   Он разжал объятие, потом одумался, снова сжал ей колени. Он не осмеливался спрашивать дальше, во всех подробностях. Этот Дицш мог оказаться стройным и изящным. Нужно ограничиться головой. Жаль, не лысый. Ну хоть седой, и то слава богу.
   – Да, – сказал он проникновенно, – я понимаю, что это довольно красивый контраст, черные усы и белые волосы. – (Она кашлянула.) – Что такое?
   – Ничего, у меня немного болит горло.
   – Красивый, правда, контраст?
   – Он сначала мне не понравился. – (Ну, а продолжение?) – Эти усы казались крашеными. Но я быстро поняла, я ведь все могу сказать, правда?
   – Дорогая, ты видишь, как я спокоен, это потому, что теперь ты ничего не скрываешь. Ну так, ты сказала, что быстро поняла.
   – Что это человек умный, культурный, тонкий, немного беспомощный. – (Не во всем, подумал он.) – Мы долго болтали.
   – Да, дорогая. И что дальше?
   – Я пришла домой довольная. И потом, спустя несколько дней, мы с Аликс пришли к нему на концерт. Играли «Пастораль».
   Он сдвинул брови. Конечно, мы такие артисты, мы говорим просто «Пастораль», это создает интимную связь с Бетховеном. И с Дицшем. За «Пастораль» ответит.
   – Продолжай, дорогая.
   – Ну и вот, он заменял первого дирижера, я забыла его фамилию. – (Фамилию настоящего дирижера она забыла. Зато фамилию заместителя она помнит! За все заплатит.) – Мне понравилась его манера дирижировать.
   Он представил Дицша, гениального картонного паяца, который дирижирует без палочки, а две кретинки млеют и полагают, что перед ними Бетховен собственной персоной. Моцартом и Бетховеном никто так не восхищался, как этими дирижерами, клопами талантов, клещами талантов, кровососами талантов, которые при этом еще очень серьезно к себе относятся, и считают себя важными персонами, и осмеливаются называться «маэстро», как если бы они были Бетховен и Моцарт, и зарабатывают побольше, чем Бетховен и Моцарт! Почему же она восхищалась этим клопом Дицшем? Потому, что он умел прочесть музыку, которую написал другой! Но при случае конечно же он был способен состряпать военный маршик, этот клоп Дицш!
   – Я понимаю, что он был гораздо лучше, чем твой муж.
   – Да, – признала она серьезно, как неоспоримый факт, и от ярости он прокусил губу до крови.
   – Расскажи мне еще немного о нем, дорогая, и на этом мы закончим.
   – Ну хорошо, он был первым дирижером оркестра филармонии Дрездена. Когда к власти пришли нацисты, он подал в отставку. Кстати, он был членом социал-демократической партии.
   – Это очень мило. И что дальше?
   – Дальше он приехал в Швейцарию и вынужден был согласиться на место второго дирижера в оркестре в Женеве, тогда как раньше руководил самым большим оркестром Германии. – (Да она без ума от своего Дицша! Что она делает здесь, в «Майской красавице», с человеком, который не может прочитать ни одной ноты?) – Ну вот, а теперь хватит, я прошу вас.
   – И последнее, дорогая, потом все закончится. Вы когда-нибудь проводили вместе ночь?
   Вопрос был мучительный, он влюбленно сжал ей руки, поцеловал их.
   – Нет, пожалуйста. Все это умерло, мне не хочется об этом думать.
   – Но это последний вопрос. Вы проводили ночь вместе?
   – Очень редко, – сказала она ангельским голосом.
   – Ну вот, видишь, ничего плохого не происходит, когда ты мне честно отвечаешь. А как же ты выкручивалась? – улыбнулся он удивленно и лукаво.
   – Благодаря Аликс, – ответила она, механически разглаживая на колене пеньюар. – Достаточно, прошу вас.
   Ему пришлось несколько раз глубоко затянуться сигаретой, чтобы говорить спокойно. Потом он изобразил добродушную, заговорщическую улыбку.
   – Ах, ну да, я понимаю, ты говорила, что пойдешь к ней, а сама шла к нему, и звонила своему мужу, что уже слишком поздно и ты останешься у нее. Все так, маленькая шалунья?
   – Да, – прошептала она, опустив голову, и наступила тишина.
   – Скажи, дорогая, а другие мужчины у тебя были?
   – Боже мой, за кого ты меня принимаешь?
   – Да за шлюху, – произнес он мелодичным голосом. – За хитрую шлюшку.
   – Это неправда! – воскликнула она, выпрямившись, дрожа всем телом. – Я запрещаю тебе так говорить!
   – Как, ты действительно считаешь себя честной женщиной?
   – Конечно! И ты это знаешь! Я чувствовала себя такой потерянной из-за своего ужасного брака! – (Укус паучихи, подумал он.) – Я честная женщина!
   – Прости меня, но… – Он изобразил вежливую паузу. – Но ты возвращалась к мужу слегка… – Он сделал вид, что подыскивает вежливое определение. – Слегка еще влажной после господина Дицша, и, в общем-то, я думаю, что это не вполне честно.
   – Да, я была неправа, что не призналась ему, но я боялась сделать ему больно. Это единственное, в чем я виновата. Больше мне не за что краснеть. Мой муж был жалким созданием. Я встретила человека с душой, да, с душой.
   – И сколько сантиметров была его душа?
   Она ошалело посмотрела на него, наконец поняла.
   – Ты возмутителен!
   Он хлопнул в ладоши и возвел глаза к небу, призывая его в свидетели. Вот это да! Она занимается такими вещами три или даже четыре раза под покровом ночи с дирижером, бурно сладострастничает, а он, получается, возмутителен! Есть отчего стыдливо прикрыть лицо.
   Чтобы прикрыть лицо, он схватил с кровати простыню, накинул на себя. В этом белом саване помчался по комнате. Не сводя глаз с кружащего вокруг нее призрака, она пыталась не рассмеяться, говоря про себя серьезные слова. Все очень серьезно, решается моя жизнь, говорила она себе. Наконец сбросив свой покров, он закурил сигарету. Ей больше не хотелось смеяться. Да, решалась ее судьба.
   – Послушай, любимый, все это умерло.
   – Все еще живо, – сказал он. – Дицш всегда будет между нами. И даже на тебе. Он и сейчас здесь. Он все время в тебе. Я больше не могу с тобой жить. Убирайся! Прочь из этого дома!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 [91] 92 93 94 95 96 97 98

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация