А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Любовь властелина" (страница 81)

   Его как ножом пронзило горе. Эти нежные слова прозвучали как смертный приговор. Не могу здесь оставаться, давай сделаем что-нибудь! Значит, быть вместе – это ничего не делать. Но что им сделать? Ладно, он будет продолжать.
   – Вернемся к нашему человеку-обрубку, или, как его еще называют, самовару. Я вновь ставлю вопрос, который вовсе не абсурден. – Он говорил медленно, смакуя каждое слово. – Скоротечная гангрена первого уровня, которая вынудит врачей отрезать мне руки и ноги, и даже ляжки, короче, сделать из меня человека-обрубка, к тому же, гноящегося и вонючего, такова уж гангрена, – нежно улыбнулся он, со всей полнотой счастья. – Такое вполне может случиться, бывают подобные болезни. Ну и вот, если я стану обрубочком, зловонным неподвижным свертком, будете ли вы любить меня так же поэтически, со всеми ариями Керубино и Бранденбургскими концертами, и будете ли целовать меня так же возвышенно и проникновенно? Отвечайте?
   – Хватит, хватит, – взмолилась она. – Хватит, я больше не могу, я так устала. Говори что хочешь, я не буду отвечать.
   – Секретарь, – сказал он, – запишите, что обвиняемая еще раз уклонилась от ответа! По правде говоря, дорогая, вы как-нибудь разобрались бы с моим маленьким тошнотворным обрубком, придумали бы, что моя душа уже не такая, что она стала другой, гораздо хуже, и что вы не любите меня больше, совершенно не любите! Однако это несправедливо. Разве я виноват в этой гадкой гангрене? Бедная маленькая вонючка, сверточек без рук, без ног, но при этом не лишенный основного символа мужественности, на ваше несчастье, и это вызывает у вас отвращение, ох, бедный я, бедный, лежу на столике такой весь квадратный, с несчастным лицом, и достаточно удара кулака, чтобы уронить меня на пол, и я даже не смогу сам забраться обратно! Да ладно, боже мой, зачем меня обрубать, даже если у меня выпадут несколько зубов, этого будет достаточно, чтобы ваша душа больше не довольствовалась моей душой.
   Он потер руки, улыбнулся, удовлетворенный тем, какую ему удалось сыграть с ней шутку. Отличная идея, завтра у парикмахера он побреется наголо, а затем у дантиста вырвет все зубы! Можно себе представить ее выражение лица, когда он заявится веселым рабом с широкой беззубой улыбкой! Во имя истины, игра стоит свеч!
   – Любимый, хватит. Зачем вы хотите все разрушить? – (Он безнадежно усмехнулся. И эта тоже антисемитка.) – Любимый, – умоляет она. – (Ох, да хватит этого любимого, этим любимым мог быть кто угодно!) – Любимый, достаточно. Лучше давайте поговорим о вашем детстве, о вашем любимом дядюшке. Какой он? Опишите мне его.
   – Очень уродливый, – отрезал он. – Ничего не поделаешь.

   Как же им всем нужна эта внешняя красота! Как-то недавно она сказала «ваши прекрасные глаза». Он что, теперь должен ревновать к своим собственным глазам? Ваши прекрасные глаза означает: дорогой, когда со временем они станут тусклыми и гноящимися, все будет кончено! Он встал.
   – Да, ангелоподобные предательницы, внезапно они понимают с тоской и грустью, что больше не любят. А это паучий удар! Паучихи знают этот удар! Дорогой обрубочек, говорят они бедному тюку на столике, зачем лгать, если я тебя больше не люблю? Пусть мои уста, как и моя душа, останутся чистыми, чтобы их не пачкало оскорбительное издевательство над прекрасным воспоминанием о пережитом счастье! – (Она закусила губу, сдерживая горький безумный смех: она представила себе поэтессу, обращающуюся с речью к человеку-обрубку.) – Но кто знает, – продолжал он нежным, мелодичным голосом, – может, вы по-прежнему будете любить меня, хоть я и стану обрубком, но это, между прочим, будет еще хуже. Потому что вы будете героиней, посвятившей себя своему обрубку, героиней, которая старается не слишком глубоко дышать возле обрубка, ибо он воняет, которая моет его и переносит с места на место, которая любовно кладет его на специальное сиденье, героиней, такой святой, улыбающейся. Но на самом деле он вам надоел до ужаса, этот обрубок! И несмотря на ваше героическое сознание, ваше преисполненное здравого смысла подсознание, надеется, что он сдохнет, этот бесполезный куб, что с ним будет покончено! Вот так, дорогая подруга, вот так!
   Уверенный в своей правоте, высокий, в длинном красном халате, он вызывающе скрестил руки, ожидая ответной реплики, которую он развеет в пух и прах. Но она молчала, понурив голову. Тогда он опустил руки, заговорил ласково и сладко, как доктор с больным:
   – Есть еще одна проблема, которую мы не обсудили вчера вечером. Я хотел бы позволить себе представить ее на твое усмотрение.
   – Ох, нет, пожалуйста, хватит! Посмотри на меня, я люблю тебя, ты это знаешь. Тогда зачем меня мучить, скажи, зачем меня мучить? Любимый, поцелуй меня.
   Поцеловать ее, да, и крепко прижать к себе, он внезапно захотел это сделать, ужасно захотел. Но после поцелуев и объятий по-прежнему будет музыка снизу против их домино на двоих. Нежность – не всепоглощающее занятие, объятия не могут тягаться с аплодисментами, последовавшими после завершения танго, когда его вновь заиграли на бис для счастливцев. Значит, надо продолжать.
   – Проблема – это твоя чувственность.
   Кивнув утвердительно головой, он взглянул на нее. Конечно, последнее время в Агае она была чувственна разве что теоретически, она старалась быть чувственной, не замечая того, что ее чувства угасают. Но в Женеве, когда он был новым для нее, совсем новеньким, она была жутко чувственна! Значит, она способна быть такой с каждым новым незнакомцем! Какие поцелуи она дарила ему в Женеве, вертя языком, как бешеная улитка!
   Не сводя с нее глаз, он представил ее в одну из их первых ночей, стонущую, рычащую, осмелевшую в словах и жестах, всем телом осмелевшую. И даже иногда здесь, в Агае. После недавней ссоры, когда он сказал, что больше так не будет и попросил прощения, она устроила ему такое губное светопреставление – как в прежние времена. Да, ссора сделает из него нового Солаля – на час или два. Вывод ясен, прошептал он и бросил на нее безумный взгляд. Она облизала губы. Не спорить, не отвечать, пусть говорит.
   – Ты чувственна, значит, ты обречена на неверность! – провозгласил он. – Соответственно, так и будет, когда я умру. Вот я умер, ты впадешь в отчаянье, конечно, и ты будешь думать о самоубийстве, и ты с ужасом и болью возвратишься в Женеву. А там что? Там конечно же дорогая, ты увидишь Кристиана Куза, помнишь его, мой новый начальник отдела, я тебя с ним знакомил, прекрасный Кристиан, мечтательный и беспечный, и к тому же – румынский князь. Да, наверняка ты увидишься с ним, ибо я говорил о нем с симпатией и он меня искренне любил. И ты примешь его общество, поскольку с ним ты сможешь говорить обо мне, потому что Куза единственный, кто сумеет тебя понять, понять, какое сокровище ты потеряла. Короче, тебе будет приятно, что есть, с кем разделить горе, будут милые сердцу часы дружбы и воспоминаний, вы будете рассматривать фотографии усопшего, сидя рядом на тахте, но сохраняя между собой расстояние в десять сантиметров, десять сантиметров целомудрия, не предвещающие ничего хорошего. Что ты на это скажешь? Ты притворяешься мертвой? Да сколько угодно! И вот летним жарким вечером, когда в небе вспыхивают молнии, а потом грохочут раскаты грома, ты разразишься рыданиями, вспомнив какой-то жест дорогого покойника. И Куза примется утешать тебя, скажет тебе, что он твой брат и ты можешь рассчитывать на него. Он будет сам в это верить, он честный парень и очень ко мне привязан. И вот он возьмет тебя за талию, чтобы лучше почувствовать – и чтобы ты тоже почувствовала, – что можешь рассчитывать на него. И ты опять рыдать! И внезапно, когда добряк Куза, утешая тебя, приблизит свою щеку к твоей, внезапно начнутся поцелуи тройные с переворотом, такие же, как со мной, но еще сдобренные слезами! – (Дабы не видеть этих поцелуев, он закрыл глаза, потом открыл их вновь.) – Твое подсознание подстроило этот искренний приступ рыданий, чтобы подстегнуть слишком нерешительного Кристиана. Ты мне не веришь? Дело твое! И самое ужасное, что ты отдашь ему не только свое тело, но и свою нежность, а это как раз невыносимо! Но таковы женщины. Их нежность, самое драгоценное их достоинство, они отдают лишь манипулятору, при этом манипулируя им сами! О, бедный покойник Солаль, как же быстро его забыли!
   Он посмотрел на нее с упреком. Да, увы, она слишком чувственна! И ее скромное, благопристойное поведение в моменты, когда она не переплетается с ним языком – лишнее тому доказательство, она стыдливо ведет себя с чужими мужчинами, опасными для нее, если они находятся в соответствующем возрасте, соответствующем ее желаниям возрасте. Невыносима ее сдержанность, невыносима скромность, с которой она сидит на стуле, целомудренно сдвинув коленки! По какому праву она изображает тихоню, когда это именно она переходит с Кристианом Куза от слез к объятиям и поцелуям, пока он, бедный подземный рогоносец, томится в одиночестве средь четырех досок! Конечно, у нее были бы муки совести, д’Обли всегда на это готовы, конечно же, но она нашла бы какое-нибудь благородное оправдание своим кувырканиям буквально над его могилой, и она бы как-нибудь устроила, чтобы бедный мертвец еще и помогал своему заместителю. Это он, это мой Солаль, это наш Солаль соединил нас, говорила бы она, и дело было бы в шляпе, и тут же она повторяла бы Кристиану те слова, что прежде шептала усопшему. Я хочу, чтобы ты раздел меня, я хочу, чтобы ты увидел меня обнаженной, говорила бы она ему. Ох, не могу больше, невыносимо.
   – Да, и кстати, нет никакой необходимости ждать, пока я умру, – грустно улыбнулся он, не замечая, что она дрожит всем телом. – Если я постараюсь, ты сможешь изменить мне еще при моей жизни! Мне только нужно заставить тебя провести всю ночь на узкой кровати с молодым обнаженным атлетом, и все станет ясно! О, два стройных тела рядом! О, какая узкая кровать! А я – кузнец своего горя! Конечно же ты будешь бороться с искушением, конечно же ты будешь пытаться сохранить верность, но кровать ведь будет такой узкой, и твои бедра будут соприкасаться с бедрами атлета! И что тогда произойдет, милочка? Отвечай!
   – Оставь меня в покое! – закричала она.
   – Что произойдет?
   – Я уйду! – закричала она. – Я не останусь в этой кровати!
   Он мрачно расхохотался. Да, она боится искушения! Конечно же она не способна сохранять спокойствие рядом с молодым атлетом! Он сделал пируэт, затем посмотрел на специалистку по постельным кульбитам, временно доставшимся ему.
   – Я хочу теперь задать тебе еще один вопрос, – ласково начал он. – Скажи мне, дорогая, если тебя должны изнасиловать, что бы ты предпочла: чтобы тебя изнасиловал красавец или урод? Это всего лишь предположение. Тебя поймали бандиты и дают тебе право выбрать, ужасные волосатые бандиты, сидящие кружком возле костра в каменном гроте. Ну вот, теперь скажи: красавец или урод. Абсолютно неизбежно, что тебя изнасилуют, это приказ главаря разбойников. Приказ, что поделаешь. Но он велел предоставить тебе выбор. Так уродливый мужчина или красивый?
   – Да ты сошел с ума! Ну и идея, бог мой!
   – Это идея главаря разбойников. Уродливый или красивый? Давай, ангел мой, будь умницей, ответь.
   – Я не хочу отвечать! Это абсурд какой-то!
   Ха-ха, она опять уклоняется от ответа! Она не хочет признаться. Внезапно у него возникло другое видение. Ариадна и молодой женатый пастор, попавшие на необитаемый остров после кораблекрушения! Очевидно, она станет отрицать, если он скажет ей, что не пройдет и трех месяцев, как они с ее пастором будут валяться на подстилке из листьев в построенной пастором хижине! Да, нет, хватит и двух месяцев. Да даже и месяца, если ночи будут теплыми, ветерок легким, и будет пахнуть морем, и хижина будет удобной, и они не подхватят насморк, и в небе будет столько звезд или же пурпурный закат будет так прекрасен, она это обожает.
   – Хватит и двух недель!
   И даже не надо необитаемого острова, вынужденная оставаться верной навсегда, она найдет способ изменить. Кокетки – они хотя бы обманывают открыто. Но у этой скромницы, даже если и не случится необитаемого острова, сколько у нее возможностей для маленьких хитростей, ведущих к адюльтеру. Хватит и взгляда! Взгляд на греческую статую, на белозубого алжирца, на испанскую танцовщицу, на марширующих солдат, на бойскаута, на какое-нибудь могучее дерево, не говоря уже о тиграх! А щекочущие ножницы парикмахера тоже таят опасность! Они, несомненно, вызывают приятное томление в области затылка! Невозможно спокойно любить эту женщину! Запереть ее и окружить горбунами, и никаких парикмахеров? Но он оставит ей мечты и воспоминания! Нет, он нисколько не преувеличивает! Они все – изменницы, хоть бы и в подсознании. Он был так всем этим удручен, что вопрос свой задал без всякой убежденности.
   – Уродливый мужчина, – сказала она, устав воевать, желая со всем этим покончить.
   Невыносимо слышать слово «мужчина» в ее устах! Какая дерзость! Ох, какой мерзкий запах от этого слова, поросшего густыми волосами – и его произносят такие прекрасные губы! Что, урод? Ну конечно, она чувствует, что красивый мужчина представляет собой опасность для нее, столь привлекательную, манящую опасность! Он вообразил себе ее, трепещущую под телом прекрасного бандита в зеленых чулках и туфлях с загнутыми носами! Этот юный разбойник ужасно воняет! Но он вовсе ей не противен! Они все так снисходительны к мужской грубости и всем ее проявлениям! Он опустил глаза, чтобы не видеть ее – маркитантку в шайке разбойников. И огромный нос молодого разбойника – его вид был для Солаля невыносим, этот нос был таким очевидным, таким многообещающим! Снисходительность женщин к мужественности, хуже того, их обожание этой мужественности, всего, что на нее указывало, что было ее звериным подтверждением, ужасно возмущала его. Он не мог в это поверить и, тем не менее, должен был смириться перед фактом. Эти тонкие, нежные существа любят подобную грубость! А зачем тогда в гостях или на улице они изображают скромниц, зачем так робки в движениях и словах? Подобное лицемерие сводило его с ума. Хватит!
   – Ладно, на этот раз достаточно. Я теперь буду милым. Вот видишь, я даже целую тебе руку. Поцелуй меня. В шею, слева. Теперь справа. Спасибо. Пойдем выйдем на улицу, дождь кончился. Да, я пойду в халате. Уже поздно, там никого нет внизу.
   Она покорно шла рядом с ним вдоль коридора, ощущая себя опустошенной и жалкой, манекеном в вечернем платье. В лифте она грустно улыбнулась добряку-негру, и Солаль в молчании принял этот полуадюльтер. Потом, когда она опустила глаза, он предпочел подумать, что она боролась с желанием, которое он у нее невольно вызывал. Да, все женщины в душе любят негров. Негр – это их тайный идеал. Только социальные предрассудки и издержки воспитания мешают им устроить черно-белое сплетенье тел. Ничего не поделаешь, это так и есть. Старенький лифт остановился. В холле люди мирно беседовали, раскладывали пасьянсы, не жили одной лишь любовью.

   – Тебе очень идет это платье, – улыбнулся он, стараясь быть добрым с ней, и уселся по-турецки на диване. – А теперь я слушаю тебя, дорогая. Роман Конрада. Перечитай, пожалуйста, начало.
   Она взяла книгу, прокашлялась, начала читать. К несчастью для нее, роман начинался плохо, потому что один из героев был энергичный капитан дальнего плавания. Стараясь читать с правильными интонациями, она придала ему мужественность. И Солаль страдал. Ха-ха, какой серьезный голос, какие теплые интонации! В очередной раз она признавалась, как она любит их, как они ей нужны!
   – Хватит! – сказал он отвратительным фальцетом. – Хватит, я требую соблюдения минимальных приличий! Да нет, не волнуйся, ты можешь меня еще любить, – добавил он нормальным голосом. – Я еще способен убить и зачать человека. Все работает, будь спокойна, я еще стою трех капитанов! Ладно, вернемся к кораблекрушению. Итак, необитаемый остров. И единственный уцелевший вместе с тобой, это давешний официант, или какой-нибудь пастор, или даже унылый раввин, и никогда, никогда больше ты и твой компаньон не сможете покинуть остров. И что тогда?
   – Любимый, умоляю тебя, я так устала.
   – А по сути дела, к чему спрашивать? Никогда ты не ответишь мне честно, никогда не порадуешь меня честностью и не примешь правду, которая колет глаза! Я и так знаю, что произойдет. Сначала, очевидно, ничего не случится. Ты останешься мне верна, так как будет теплиться надежда, что вас подберет какой-нибудь корабль. Значит, ночью сигнальные огни и днем какое-то подобие флага из майки официанта, который, соответственно, очень мило загорит. Так что, первое время ничего такого. Тем более, он просто официант, с ним невозможно даже поговорить о Прусте, вот кошмар! Но несколько недель спустя, когда надежда на спасительный корабль рухнет и ты поймешь, что навсегда обречена оставаться с ним на необитаемом острове, жить вместе с ним, вдали от людей, их правил и норм, тогда ты начнешь вплетать таитянские цветы в его волосы! – Охваченный порывом стремления к истине, он ходил взад-вперед, не замечая, что она дрожит всем телом. – И ты будешь готовить ему всякие вкусные блюда из рыбы, которую он поймает, и множество ароматических трав будешь собирать по всему острову в саронге. Это еще невинная жизнь, но уже жизнь мужчины и женщины! Я много знаю, и я прав! Меня считают безумцем, но я не безумен! И наконец, наконец, наконец, когда ароматная ночь спустится на пальмовую хижину, произойдет то, что должно было произойти, и начнется – вперед, назад. Или еще, – продолжал он нежным голосом, с чувством, – или еще, в конце прекрасного дня вы будете сидеть рядом, босоногие, рука в руке, на берегу лазурного и изумрудного моря, и будете любоваться закатом, всеми его поэтическими красками, столь располагающими к близости, и вот эта женщина, которая живет только ради меня и верит в это, положит свою юную головку на золотистое загорелое плечо официанта или раввина, ставшего отныне ее властелином, точно как я сейчас, ставшего ее мужем в теплой ночи, пахнущей тропическими цветами. «Tvaia gena», скажет она ему! – воскликнул он и подошел к окну.
   Прижавшись лбом к стеклу и закрыв глаза, он представил, как она положила голову на широкую, гладкую грудь. И вот на своем благоуханном острове она уже его забыла! И вот с этим типом – те же поцелуи, что были в первые дни с ним! Еще более смелые поцелуи, климат располагает, с языком – чего уж там, на редкость похабные поцелуи! Он начал уже желать ее, когда, обернувшись, заметил, что несчастная бьется и рыдает, лежа на ковре.
   Он поднял ее, положил на кровать, укрыл меховой шубкой, потому что зубы ее стучали. На цыпочках он прошел в ванную, вернулся с теплой грелкой и положил ее под шубку. Он потушил верхний свет, зажег ночник у изголовья, встал на колени возле кровати, не решился поцеловать ей руку, сказал шепотом, чтобы она позвала его, если ей что-то понадобится, и ушел, пристыженный, на цыпочках.
   В гостиной, возле двери, которую он тихонько притворил, он стоял в темноте, потом ходил взад-вперед, отслеживая любой шум, размышляя об их несчастной жизни, куря сигареты, иногда прижимая раскаленный кончик к груди. Наконец он решился, осторожно открыл дверь, подошел к кровати, склонился над невинной бедняжкой, которая уснула и освободилась во сне от своего несчастья, над его женой, которую он заставил страдать, которая верила в него, над его очарованной танцовщицей из «Ритца», энтузиасткой, готовой поехать с ним на край света и жить с ним всю жизнь, над его наивной деткой, верящей в вечное счастье, над его худышкой. На коленях, с глазами, блестящими от слез, он тихо сидел над своей наивной девочкой, совсем ребенком вообще-то, своей женой, которую он заставил страдать. Никогда, никогда больше я не причиню тебе боль, сказал он ей про себя, изо всех сил я буду любить тебя, и ты будешь счастлива, вот увидишь.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 [81] 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация