А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Любовь властелина" (страница 76)

   – Я хочу послушать вчерашний роман, дорогая. Мне интересно, что там дальше. И потом, ты так прекрасно читаешь.

   Ну вот, он за все в ответе, он капитан тонущего корабля, думал он, пока она читала французский роман, убогий и заумный, стараясь четко выговаривать слова, выделяя голосом диалоги, варьируя интонацию, смешно стараясь говорить мужественным тоном за героя, такая трогательная в стремлении читать как можно лучше, так его этим раздражающая. Да, он в ответе за все, и он вынужден ежедневно быть режиссером нескончаемого любовного фарса, ежедневно придумывать для счастья новые декорации. А самое главное, ему и правда дорога эта несчастная. Но они были одиноки, и только их любовь составляла им компанию.
   Граммофон с ручным заводом. Он вздрогнул, когда увидел, что она привезла его из Сан-Рафаэля, такая веселая в тот день. Это была первая течь в их корабле. В их первую ночь им ни к чему был граммофон. Мелодию Моцарта она хотела использовать как витамин. Когда раздавалось это проклятое «Voi che sapete», она ощущала прилив любви. Моцарт поставлял чувства, которые сердце само уже не вырабатывало. Еще один признак начинающегося авитаминоза – поиск новых красок. Вначале она была очень сдержанна с ним при чужих, но теперь, когда они ходили в «Москву», она целовала его при всех. Ее возбуждал подобный эксгибиционизм. И то, что часто происходило ночью в безлюдном сосновом бору. И совместные купания в ванне. И откровенные сцены перед зеркалом. И прочие противоцинготные меры. И живость, которая возвращалась к ней в разговоре с каким-нибудь юнцом. О, его чудная сумасшедшая умница времен Женевы!
   – Отдохните, дорогая, не надо больше читать.
   Он сел напротив нее, без энтузиазма сказал что-то о романе, увидел в глазах своей любовницы ту самую маленькую милую улыбающуюся тоску, которая возникает у воспитанных женщин, когда они сами не понимают, что им скучно. Конечно же она по-прежнему обожала его, но как скучало ее подсознание во время их замечательной страсти! Он не так скучал, потому что у него было занятие, хотя и ужасное: он присутствовал при кораблекрушении.
   Он посмотрел на нее. Да, эта улыбка, искусственная, как вставная челюсть, эта манера сидеть скромненько, безупречно и безжизненно, буквально вопили о смертной скуке, которую она про себя, вероятно, окрестила недомоганием или беспричинной грустью. Она закусила губу, и он понял, что в этот момент она подавила зевок. Подавить-то подавила, но тот все же прорвался через ее внезапно раздувшиеся ноздри. Надо немедленно действовать, ради нее, ради любви к ней. Он посмотрел на нее, желая спровоцировать вопрос.
   – О чем вы думаете, дорогой мой? – улыбнулась она.
   – Я думаю, что мне скучно, – ответил он. – (Добавить «с вами». Да нет, уже ни к чему.)
   Она побледнела. Первый раз он сказал ей что-то подобное. В довершение своих слов он изобразил плохо скрытый зевок, который от этого был особенно очевиден. В результате, она разразилась рыданиями. Он пожал плечами и вышел.
   В своей комнате он улыбнулся собственному отражению в зеркале. Она снова жила, его дорогая девочка. Он уловил в ее глазах проблеск интереса, который не мог увидеть уже много дней. Ах, если бы для того, чтобы сделать ее счастливой, нужно всего лишь все время быть добрым с нею, с какой радостью, приплясывая, как дервиш, он твердил бы ей с утра и до вечера, что он любит ее, с каким энтузиазмом пичкал бы ее нежностями и прислуживал ей, вплоть до того, что с радостью стирал бы ее одежду и чистил туфли. Но непрестанная нежность утомляет и кажется немужественной, они все это не любят. Им подавай наслаждения, американские горки и трамплины страсти, внезапные переходы от горя к радости, тоску, приступы счастья, ожидания, надежды и отчаянье, вся эта так называемая страсть с ее вереницей волнений и придуманными трагедиями, составляющими цель в жизни. Ну вот, он дал ей цель в жизни. Отныне она будет начеку, будет следить за ним, задаваться вопросом, не скучает ли он с ней, и это не даст ей заскучать. Короче, она будет чувствовать себя на своем месте. И вот, если завтра мощное телесное слияние последует за нежностью, следующей за жестокостью, она живо оценит это слияние. О, как горько быть злым из добрых побуждений. О, Солаль, палач поневоле.
   Он приблизился к двери и услышал, как она рыдает. Она плакала, его дорогая девочка, у нее было занятие, она больше не думала о том, чтобы подавить зевок. Слава богу, она плакала, она знала лучше прежнего, как она любит его, она знала, что никогда ей не будет скучно с ним. На цыпочках он вернулся в свою комнату. Спасен, он спасен. И главное, он спас ее. Спустя некоторое время он постучал, и за дверью раздался несчастный заплаканный голос.
   – Послушайте, погода наладилась, – сказал голосок.
   Он довольно потер руки. Операция прошла успешно. Она пытается его задобрить.
   – И что теперь, – спросил он с наигранным раздражением.
   – Может быть, мы прогуляемся, если хотите? – взволнованно сказал голосок.
   – Нет, я предпочел бы пройтись в одиночестве, – ответил он. «Сокровище мое», сказал он про себя, и погладил деревянную дверь, за которой она жила – вновь жила.
   На улице он шатался посреди всей этой природы, раздражавшей его своим слишком голубым небом, с иссохшими и пыльными деревьями, с камнями, острыми как бритва. Он был счастлив, он наподдавал ногой булыжники. Сейчас она чувствует, как ей недостает его, и она будет счастлива теперь, когда он сможет без опасений быть добрым с ней. По дороге он представил себе, что встретил пастора, который стал упрекать его, который говорил, что вот он никогда так не ведет себя со своей дорогой супругой, что ему нравится дарить ей счастье.
   «Замолчи, брат, ты ничего не понимаешь, – сказал Солаль. – Если твоя жена счастлива, этому десять причин, и девять из них не имеют ничего общего с любовью. Общественное положение, которым она тебе обязана, уважение, которым она окружена, ее религиозные собрания и кружки вязания, ваши общие друзья и приемы для них, обсуждения ваших взаимоотношений, ваши дети, твои рассказы о своей работе, ее участие в твоей деятельности, время, которое ты проводишь, когда навещаешь больных, поцелуй, который ты даришь ей вечером, возвращаясь домой, ваши совместные молитвы перед сном, стоя на коленях возле кровати. Что? Ей нравится заниматься с тобой любовью? Конечно, пристойные и одетые в течение дня, ночью вы становитесь нагими, и вами движет инстинкт, и то не каждый раз. Вот она и наслаждается разительным контрастом превращения из давешних высокоморальных личностей в два сексуальных существа. А мы, бедные, вынуждены все время быть животными».
   Ладно, сегодня вечером ее ждут счастливые часы, когда он вернется, улыбнется ей, и она бросится в его объятия и станет плакать от счастья, и их ждут первосортные поцелуи, влажные донельзя, поцелуи женевских времен, и она скажет ему, что ей никогда не скучно со своим злым любимым, и она будет верить в это всем сердцем, слава богу. Ладно, сегодня счастливый вечер для обоих. А что завтра? Каждый день, что ли, говорить этой несчастной, что ему с ней скучно?

   LXXXIV

   На следующий день она предложила ему спуститься поужинать вниз, в ресторан, в виде исключения, конечно, потому что гораздо приятней есть дома, но один разок было бы неплохо взглянуть на все эти буржуазные физиономии, ну, как в театр сходить, в общем. Они спустились весело, держась за руки.
   За столом она отпускала иронические замечания по поводу окружавших их посетителей, пыталась угадать профессии и характеры. Она гордилась своим Солем, таким элегантным, он так выгодно отличался от этих обжор, гордилась восхищенными взглядами их уродливых жен. Одна женщина, однако, удостоилась ее лестной оценки, довольно привлекательная сорокалетняя рыженькая дама, которая читала журнал, прислоненный к графину с водой; рядом с дамой на стуле смирно сидела ее собачка.
   – Вот одна выглядит по-человечески, – сказала она. – Наверняка англичанка. Первый раз ее вижу. Какой у нее прелестный силихем-терьер, поглядите, как он преданно смотрит на хозяйку.
   В холле, где им подали кофе, они вместе листали журнал. Рядом с ними, как бы обнюхивая друг друга, пристроились две пары и завели между собой беседу. После того, как все первоочередные необходимые банальности были произнесены, они зашевелили усиками-антеннами, прощупывая друг друга на предмет общественного положения и незаметно, подспудно обогащаясь знанием друг о друге – главным образом о роде занятий и степени полезности в случае знакомства. Убедившись с облегчением, что вылезли из одного термитника, они буквально расцвели, стали бурно общаться, провозглашая с наслаждением: «Как же тесен мир! Конечно же мы их знаем! Как жаль, что они уехали! Совершенно восхитительные люди!»
   Чуть поодаль два других мужа высасывали друг друга, обмениваясь престижными именами нотариусов и епископов, обсуждали автомобили, то и дело прерываемые молоденькой женой одного из них, круглолицей куколкой, похожей на жену Петреско – она, как и жена Петреско, изображала прелестную дурочку и периодически вскрикивала, подпрыгивая и хлопая в ладоши, как маленькая девочка, что, ня, она хочет «крайслер», ня и ня, хорошенький «крайслер», ня! Все эти люди трепетали от счастья, что нашли себе подобных, растекались от радости лужицами, растворяясь в коллективе. А наши любовники молча читали, держась за руки, благородные и одинокие. Она резко встала.
   – Уйдем, они мне отвратительны, – сказала она.
   В камере их любви они слушали новые диски, которые она купила, обсуждали их и целовались. В половине третьего он сказал, что у него болит голова и он хотел бы отдохнуть у себя, они договорились встретиться за чаем. Оставшись одна, она решила еще раз спуститься вниз.
   Сидя в холле, она читала туристические проспекты, разложенные на столике, а в это время, неподалеку от нее, будущие покойники бурно обсуждали планы экскурсий, и круглолицая куколка вновь и вновь изображала свою сценку девичьего очарования. Эта подпрыгивающая и хлопающая в ладоши детка, эдакая святая простота, выглядевшая даже еще глупее, чем вторая супруга, американка, все повторяла своему мужу, что хочет «крайслер», ня и ня, и радовалась, что она такая шалунья, и при этом с помощью своей бесконечной считалочки незаметно информировала присутствующих, что они с мужем вполне способны приобрести «крайслер». Но она перестала скакать и все разговоры смолкли, их сменило тихое шушуканье, когда Ариадна встала и вышла из холла.
   Она медленно брела по усыпанной гравием аллее и увидела идущую навстречу рыжую даму. Она склонилась и погладила подбежавшую собачку, навострившую любопытный нос. Они улыбнулись друг другу, обменялись замечаниями об очаровании силихем-терьеров, таких ревнивых, но верных, потом о погоде, для двадцать седьмого ноября очень тепло, необыкновенно тепло, даже для Лазурного Берега.
   Потом они уселись в плетеные кресла в тени болезненной пыльной пальмы. Ариадна задала еще несколько вопросов о характере песика, а тот, убедившись, что среди моря окружающих ее запахов нет ни одного заслуживающего внимания, заскучал, положил голову на лапы, зевнул и притворился спящим, в то же время следя полузакрытым глазом за муравьями.
   Беседа продолжалась по-английски, рыжая дама восхитилась безупречным произношением своей собеседницы, а та вспомнила незабвенные годы, проведенные в колледже «Гиртон» в Кембридже, а затем в «Леди Маргарет Холл» в Оксфорде. В глазах англичанки блеснула искра живого интереса, когда она услышала про два этих женских колледжа, которые считались элитными. Она с симпатией поглядела на собеседницу. «Маргарет Холл», о, как это интересно и как тесен мир! Барбара и Джойс, близнецы моей дорогой Патрисии Лейтон, виконтессы Лейтон, тоже учились в «Маргарет Холл», и им там нравилось, такое приятное общество! В общем, улыбнулась она, можно вполне по-деревенски пренебречь этикетом и представиться друг другу. Ее звали Кэтлин Форбс, она была женой Генерального консула Великобритании в Риме. После некоторого колебания ее собеседница назвала себя, прибавив, что ее муж один из заместителей Генерального секретаря Лиги Наций.
   При этих словах миссис Форбс оживилась и стала просто сама обольстительность. Заместитель Генерального секретаря, да неужели, как интересно! Хлопая ресницами и прямо-таки с нежностью глядя на Ариадну, она объявила, что обожает Лигу Наций, такое чудесное учреждение, которое ведет такую чудесную работу за мир и взаимопонимание во всем мире! Понять – значит полюбить, ведь правда, улыбнулась она, полуприкрыв веки со всем возможным изяществом. Сэр Джон такой симпатичный, а леди Чейни такая элегантная, такая добрая! Одна из ее племянниц собирается обручиться с двоюродным племянником нашей дорогой леди Чейни! И вдруг ее ресницы забились, как крылья бабочки, она схватила Ариадну за руку. Ну да, конечно же, она вспомнила, ее кузен Боб Хаксли, он в Генеральном Секретариате, мадам Солаль должна его знать, столько ей рассказывал в прошлом году про месье Солаля, и так им восхищался! Как же интересно! Ее муж будет счастлив познакомиться с месье Солалем, ведь он так интересуется Лигой Наций!
   Отвечая на вежливый вопрос Ариадны, вернувшейся, словно форель после нереста в родные воды, мадам Форбс сказала, что она прибыла в Агай позавчера, но муж ее приедет только сегодня вечером, может быть, даже в компании нашего дорогого Боба. Да, ему пришлось изменить маршрут, чтобы навестить его дорогого друга Такера, да, сэра Альфреда Такера, то есть постоянного заместителя секретаря Форин-офис, сейчас он на лечении в клинике в Женеве, увы. Это очень близкий наш друг, сказала она, придав голосу оттенок грусти, приправленной робкой задумчивостью.
   Но она ужасно устала, поэтому у нее не было сил делать такой крюк. После интенсивной и утомительной светской жизни в Риме ей хотелось скорей приехать в милый старый «Роял», к которому она так привыкла, правда, клиентура здесь оставляет желать лучшего, за некоторыми исключениями, конечно, нежно улыбнулась она, но зато он расположен в таком живописном месте. С определенной точки зрения, есть свои преимущества в такой жизни: в отеле, населенном людьми другого круга, ты можешь спокойно наслаждаться одиночеством. Да, после светской жизни в Риме, такой напряженной и захватывающей, как же она рада расслабиться, предаться растительному существованию, тонко улыбнулась она. О, если бы она могла сама решать в соответствии с ее вкусами, она с наслаждением оставила бы всю эту светскую суету и вела бы жизнь отшельницы в полном одиночестве, любуясь природой, обращаясь к Богу, в компании нескольких любимых книг. Но, увы, это личный долг всех жен общественных деятелей – пожертвовать собой и быть своего рода соратницами мужей, нежно улыбнулась она коллеге по замужеству с официальным лицом. И вдобавок к этой утомительной светской жизни нужно же постоянно быть в курсе всяких новинок в культурной жизни, все эти вернисажи, концерты, конференции, собрания, книги, о которых сейчас говорят, и плюс к тому жуткие проблемы с прислугой у таких женщин, кто, как она, обязан содержать дом в определенном состоянии. Да, действительно, как же она рада почувствовать себя в течение двух недель просто телом, купаться в старом добром Средиземном море, каждый день играть в теннис. Кстати, мадам Солаль не хотела бы завтра составить им компанию? А может быть, и месье Солаль присоединится?
   Они договорились, что встретятся перед зданием отеля завтра утром в одиннадцать часов. Возбужденная хорошим воспитанием и манерами этой очаровательной супруги заместителя Генерального секретаря, мадам Форбс удалилась, довольная своим уловом; зубы ее воинственно, но благожелательно торчали вперед.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 [76] 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация