А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Любовь властелина" (страница 73)

   LXXX

   Дрожа от холода даже в пальто, он бродил весь день, то поднимаясь, то спускаясь по лестницам, заходя в комнаты, включая свет, выдвигая и задвигая ящики, заглядывая в зеркала, чтобы не быть таким одиноким, гася свет, выходя из комнат, усаживаясь на ступеньку лестницы, чтобы прочесть наугад несколько строчек из Папулиной книжки, внезапно вскакивая и вновь шатаясь без цели, вдруг заговаривая с ней, говоря ей «доброе утро, дорогая» или «спокойной ночи, дорогая», иногда напевая, иногда шепча со странной улыбкой, что он рогоносец, бродячий рогоносец.
   В девять часов вечера, зайдя к ней в комнату, он открыл дверцу шкафа, посмотрел на платья, висящие на вешалке, как повешенные мертвецы, наклонился, вдохнул их запах. Она уже во Флоренции, уже в постели с другим, они ведь спешат. Его-то, если честно, она никогда не хотела, вечно какие-то помехи, то устала, то голова болит. Он нахмурил брови, включил радио. Сытый мужской голос сообщил, что страдание духовно обогащает. Ах, ну да, сегодня же воскресенье. Он выключил радио, открыл ящик, где лежали маленькие платочки. Она была такая миленькая, когда сморкалась. Он чуть не наступил на плюшевого медведя, лежащего на полу. Поднял его.
   – Пойдем, сходим в туалет, мне по нужде захотелось.
   Он спустился, держа Патриса за руку, вошел в свою ванную. На табуретке, покрытой белым лаком, напротив фаянсовой раковины он пристроил медвежонка и Папулину книжку. Затем он опустил сиденье из имитации черного дерева, задрал полы пальто, развязал завязки на пижамных брюках и уселся. Забавная задержка вышла. Обычно у него очень регулярный стул, по утрам, сразу после пробуждения. Видимо, эмоциональный шок вызвал задержку. В путешествии у него тоже, чуть что, начинался запор. Все это, в целом, было довольно непривычно. Да, нужно вести себя так, словно ее никогда не существовало, сказал он медвежонку и встал. Исполнив все необходимые ритуалы, он потянул цепочку и долго наблюдал, как с шумом льется вода и фаянс вновь становится белым и чистым. Вот так, время лечит все.
   – Я выкарабкаюсь, ты увидишь.
   Усевшись снова, он оторвал листок туалетной бумаги, сложил веером, замахал им у щеки. Воскресные завтраки вместе с ней. Она очень любила масло. Она умела сама делать себе бутерброды. И потом они дружески болтали. Он тогда еще существовал для нее, он был ее мужем. Когда она приходила из лесу, где собирала грибы, то сразу бежала показать ему свою добычу. Она так протяжно вздыхала, гордая, ожидая похвал. В эти моменты она была похожа на маленькую девочку. Другим это показалось бы ерундой, но для него это было божественно. Никогда больше. Она счастлива во Флоренции, а он одинок на унитазе. Он шмыгнул носом. Придерживая рукой расстегнутые штаны, он встал, посмотрел в зеркале над раковиной на свои слезы, прошептал: «А помяну в сердце весну – катятся слезы»[18]. Он высморкался в листок туалетной бумаги, затем потянул за цепочку, потянул без всякой необходимости, пытаясь найти утешение в прекрасном функционировании системы спуска воды. Но в качестве цели в жизни этого явно недостаточно. Он схватил расческу, лежащую на стеклянной полочке, без всякой нужды уселся на унитаз. Когда он был маленький и Мамуля его бранила, он шел в туалет и там успокаивался, утешался. Он встал. Маленькими шагами, поскольку ноги его были стреножены спущенными штанами, направился к зеркалу, чтобы посмотреть на себя маленького, которого он угадывал под полукружьем бородки, восьмилетного Диди, послушного и веселого мальчугана, хорошего ученика, который вступал в жизнь с надеждой, который и не подозревал, что его ждет, который так старался, когда писал школьные сочинения. Он посмотрел на него с жалостью, наклонил голову, улыбнулся ему нежно, с какой-то женской нежностью.
   – Бедный малыш, – сказал он своему отражению.
   Надо как-то занять себя, вернуться в нормальное состояние. Выкурить трубочку? О, нет, трубка – примета счастливых дней, когда она приходила навестить его в Секретариате. Он тогда изображал важную шишку, бедный дурачок, даже не подозревая, что готовит ему грядущий день. Вчерашнее платье было все липкое. Особенно ниже спины. Липкое – для другого. Перед зеркалом он погладил себя по щеке. О, да, его кто-то любит, гладит по щеке. Он высунул язык, чтобы посмотреть, не обложен ли. О, да, о нем кто-то заботится. Заметив на носу угорь, он выдавил его, поглядел на маленького жирного червячка на своем пальце, раздавил маленького мерзавца. Показывать свои ягодицы этому типу – вот теперь ее цель в жизни. Он открыл флакон с одеколоном, вдохнул запах, чтобы вновь почувствовать вкус к жизни. Затем помыл руки с мылом. Кто знает, может, когда это мыло станет совсем тоненьким, она к нему вернется. Через два месяца, через три месяца. Раненая, униженная, она прибежит в его объятья, он прижмет ее к себе, утешит. Пытаясь изобразить ее такой далекий теперь голос, он прошептал:
   – Он заставил меня страдать, я возвращаюсь к тебе.
   В очередной раз усевшись на унитаз, он достал листок бумаги, свернул в трубочку, приложил к глазу, как подзорную трубу, затем бросил. Нет, он не будет менять свое завещание, и плевать, если этот тип воспользуется наследством. Она поймет, какого человека бросила. Он вытащил все листочки туалетной бумаги из держателя, один за другим. Любит, не любит, плюнет, поцелует. Любит, любит, это из ее письма. Все время он, все время его, в каждой фразе она говорит об этом типе. Она так влюблена, что даже не отдает себе отчета, что это жестоко.
   Письмо полно жестокостей. Жестоко «ласково погладить» лацканы плаща. Ему она может приласкать только верхнюю одежду. Жестоко называть его «дорогой мой». Жестоко говорить, что в холодильнике есть все, что надо на сегодня. Но если завтра в холодильнике уже ничего не окажется. Пусть подыхает, «дорогой мой». Она считает, что ужасно так заставлять его страдать, но это не помешало ей сегодня ночью с этим типом… Обедать с коллегами, будто бы это спасет положение! Это бессердечная доброта равнодушия, вот что. «Мне необходимо быть счастливой». А ему что, не нужно быть счастливым, а?
   Он развернул письмо, подчеркнул все жестокие фразы, поставил на полях восклицательные знаки. Жаль, что у него нет рака. Если бы у него был рак, она бы не бросила его, у него было бы два или три счастливых года с ней. Внизу, на столике, рядом с софой, лежал золотой портсигар, который он ей подарил. Жестоко вот так бросить его здесь, безмолвного свидетеля ее мерзостей на софе с тем типом. Он поднял брови, слабо улыбнулся. Да, точно, каблуком он раздавил портсигар, а потом плюнул на софу. Правильно сделал. Вот, ты еще увидишь, каким я могу быть.
   – Я голоден, – сказал он медвежонку. – Пойдем что-нибудь перекусим. – Вернувшись в кухню с Патрисом под мышкой, он постелил на табуретку старый номер газеты для женщин, положил на него хлеб и чесночную колбасу, любимую еду Мариэтты. Он вновь уселся на унитаз, как был, с расстегнутыми штанами, очистил от кожуры колбасу, обернул ее туалетной бумагой, чтобы не пачкать руки, откусил прямо от куска, улыбнулся медвежонку, сидящему напротив. Поесть – хорошо, это утешение, тем более, в компании. Противно, думаете, есть чесночную колбасу, сидя на сиденье унитаза? Ну и что. Его никто не любит. Он имеет право.
   Склонившись над газетой, держа в одной руке колбасу, а в другой хлеб, он читал объявления, одновременно успокаиваясь. Ежемесячная гигиена современной женщины. Тампоны «Фемина» совершенно незаметны и находятся внутри тела. Высокая надежность впитывания. Во всяком случае, вряд ли этот тип будет приносить ей грелочки. Самые сексуальные модели лифчиков, с прочным устойчивым каркасом, необыкновенно удобные, а вот эта модель – единственный увеличивающий объем, даже из обладательницы самой маленькой груди он сделает неотразимую для мужчин роскошную женщину. Вот дряни, все думают только об одном.
   – Я был слишком добр, это меня и погубило.
   Ох, он подозревал иногда, что именно в этом дело, и пытался демонстрировать мужественность, но надолго его не хватало, он забывал, это было сильнее его. Он слабый – вот что, вот, в чем источник зла. Иногда, когда она была совсем невыносима, он сердился, но сразу после этого приходил и просил у нее прощения и на следующий день дарил подарки. Он и сейчас привез ей подарки из Сирии и Палестины, что теперь с ними делать? Есть же такие счастливчики, они все время сильные, им не надо стараться, у них это само собой получается. В ресторане официант никогда не подходил, когда он подзывал его, надо было повторить несколько раз, но разве это его вина? Разве он виноват, что быстро смущался, что боялся не понравиться, что робко улыбался, когда с ним говорит начальник? Все дело в гормонах. У него недостаточно хорошо работают железы, она заставила его за это заплатить. Он высоко поднял руку с куском чесночной колбасы, погрозил потолку.
   – Нет Бога, нет никакого Бога.
   Все, колбаса съедена. Нужно все время стараться что-то есть, чтобы не было так плохо. Во рту противный привкус от чеснока. Он вытер жирную руку о пижаму. Быть грязным – месть. Платье везде липкое. Этот тип вовсю пользовался ее ягодицами. Вот до чего он дошел, какие пошлые мысли лезут в голову. Несчастье делает пошляком. Ладно, хорошо, он пошляк, пожиратель колбасы. А вот, что касается Бога… Он вытащил еще листик туалетной бумаги, обернул расческу, как в детстве, изображая подобие губной гармошки, исполнил свадебную песнь Моцарта. «Сладостным браком в храме любви ты наши судьбы соедини». Он остановился, снял бумажку, провел расческой по волосам, зачесал их на лоб, потом назад, потом опять на лоб.
   Сидя на своем троне одиночества, он расчесывал волосы и опять взлохмачивал их. Иногда, для разнообразия, он зарывал их расческой в подобие гнезда, потом с силой раскручивал, с наслаждением наносил себе вред, вырывая целые пряди. Или еще он оттягивал пижамную куртку, проводил расческой по волосам на груди, упершись при этом глазами в первые попавшиеся строчки из Папулиной книги, но ему ничего не удавалось понять про различные способы выведения пятен. Но чтение как-то смягчало горе, затягивало его мутной пеленой. Затем он вновь начинал причесываться.
   Непрерывно действуя расческой, вперед-назад, вперед-назад, он читал, проговаривая губами каждое слово, чтобы попытаться проникнуть в их смысл, чтобы понять. Она так любила взбитые сливки, и, когда их больше не оставалось, скребла пустую тарелку ложкой, как маленькая девочка. Этот тип, небось, на такое и внимания не обращает, не оценит никак. Он встал, штаны упали, оголяя зад, он еще раз без надобности потянул за цепочку, только чтобы чем-то заполнить тишину дома, чтобы слышать реальный звук, чтоб не быть таким одиноким.
   Вновь усевшись на стульчак, он слушал журчание наполняющегося бачка и маниакально орудовал расческой. А что, ему только и осталось радостей в жизни, что терзать свои волосы. Нужно хотя бы немного радости, чтобы суметь вынести горе, чтобы жизнь продолжалась, он теперь знал это, и радость может быть любой, даже самой жалкой и идиотской. И к тому же, когда он причесывал волосы, укладывал их так и сяк, даже вырывал – он не был столь одинок. Это было общение с собственными волосами. Это были отношения с собственными волосами. Его волосы составляли ему компанию.
   Он сидел и мучил волосы, мучил своих товарищей по несчастью, и при этом вновь прокручивал в голове утраченные счастливые моменты. «Монинг ти», который он приносил ей в постель по воскресеньям. Он входил с чашкой, такой довольный. Доброе утро, лапушка. Как спалось моей лапушке? Вот чаек для моей лапушки! Она так крепко спала, что сначала открывала только один глаз, вырвавшись из сна и не понимая, что происходит, и он обожал ее, когда она вот так смотрела одним глазом. Родная моя, родная. Потом она выпрямлялась, открывала второй глаз и брала двумя руками чашку, еще неловкая со сна, с взъерошенными, как клоун, волосами, о, какой красивый клоун.
   – Вот чаек для моей лапушки, – прошептал он.
   Ох, шикарно, говорила она и брала чашку, ох, спасибо тебе, говорила она, и склонялась над чашкой, и сердце его прикипало к ее лицу, пока она пила. Он внимательно наблюдал за ней, чтобы определить, понравился ли ей приготовленный им чай, и ждал одобрения. Вкусно, говорила она после второго или третьего глотка, вкусный чай, говорила она охрипшим утренним голосом, голосом маленькой девочки. И тогда он, гордый, что удалось сделать вкусный чай, гордый тем маленьким счастьем, которое ему удалось дать ей, которое он углядел на ее сонном, полудетском лице, держал наготове руку, чтобы подхватить чашку, если та вдруг наклонится в ее нетвердой руке. Ох, шикарно, а теперь я еще посплю, говорила она.
   – Ох, шикарно, а теперь я еще посплю, – шептал он.
   Допив, она возвращала ему чашку. Я укутаюсь, ладно, говорила она, поворачивалась к стене, ложилась на бочок, подтягивала одеяло к подбородку, сворачивалась клубочком, ему очень нравилось, когда она сворачивалась клубочком. Отдыхай, родная, спи спокойно, я попозже принесу тебе завтрак, через часик, хочешь? Она говорила в подушку «да». Иногда она говорила «дауау», зевая, так ей хотелось спать, и снова сворачивалась в клубочек. Ох, как радостно было смотреть, как ей удобно, как уютно ей в этой позе. Перед тем как уйти, он наклонялся к ней, чтобы еще раз взглянуть на ее лицо, и заботливо поправлял одеяло. Однажды, когда он принес ей утром чай, она сказала, что он хороший муж.
   – Но тогда почему, боже мой, почему? – прошептал он и вцепился в волосы внизу живота, стараясь вырвать побольше.
   После «монинг ти» и ванны он приносил ей завтрак в постель, он был так счастлив ей услужить и не обращал внимания на взгляды Мамули, если встречал ее на лестнице. Он так аккуратно, красиво все раскладывал на блюде, тосты, масло, варенье. Она сама делала бутерброды, и он радовался, что она намазывает много масла, в нем же витамины. Он смотрел, как она ест, он любил смотреть, как она ест, как она подкрепляет свои силы. Иногда он шутил, когда входил к ней с подносом, говорил, что ослик садовника серьезно заболел или что Мариэтта сломала ногу. Ни с чем не сравнимым удовольствием было видеть ее улыбку, ее радость, когда он тотчас же объяснял, что это неправда, что на самом деле все в порядке.
   После завтрака она закуривала сигарету, и всегда дым попадал ей в глаза. Она так смешно, так мило морщилась. А потом они дружески болтали, как муж с женой, говорили обо всем на свете. Когда она рассказывала ему про свою ручную сову, про свою кошечку, она так оживлялась. Она была такой славной в эти моменты, иногда она вдруг прерывала рассказ, чтобы посмотреть, как он любуется ею. Еще она читала ему истории о верных животных. Она переполнялась таким чистым воодушевлением и прерывала чтение, чтобы удостовериться, что ему понравилась история, что он слушал внимательно и сочувствовал верному и преданному слону. Он, ей в угоду, преувеличивал свой интерес к этим историям. Иногда она рассказывала ему о своем детстве, как, будучи маленькой, она говорила вместо «птичка ворона» «типчка койова». И все такое, и тому подобное, они были такими хорошими друзьями во время этих завтраков. Он был ее мужем, она была его женой, это было прекрасно, это была правда жизни.
   – Не уходи, я без тебя страдаю, – нежно пропел он, сидя по-прежнему на сиденье из материала, имитирующего черное дерево, с расстегнутыми штанами, голым задом и молитвенно сложенными руками.
   Бог мой, как он любил звонить ей из Дворца, без всякого повода, просто чтобы поздороваться, чтобы послушать ее голос, чтобы узнать, что с ней все в порядке. Веве сделает ему какую-нибудь гадость – он сразу звонит ей, чтобы приехала, и от одного сознания, что она вот-вот будет здесь, ему становится лучше. Сидя на табурете, широко расставив лапы, на него безмятежно взирал плюшевый медведь.
   – Два мудака сидят друг напротив друга.
   Злая, жестокая. К чему называть ее злой и жестокой? Это не поможет ей вернуться. Это не помешает ей… Слабак, жалкий тип, вот кто он такой, и ничего более. Правильно, он наказан за слабость. Не вставая, он потянул за цепочку, вздрогнул, когда холодные брызги коснулись голых ягодиц, вновь начал причесывать волосы, зачесал их на лоб, потом назад. Сильные личности и диктаторы не терзают свои волосы, не сидят часами на унитазе. А он – вот и все, что он умеет делать.
   Бросив расческу, он достал обойму из пистолета. Шесть пуль. Первую видно целиком. Такая маленькая, и все же, да, дорогая? Вставив на место обойму, он снял предохранитель, взвел курок, остановился. Вот, первая пуля приготовлена. В кухне провод повешен просто прекрасно, так ровно, смотреть приятно. У него отлично получилось его повесить, в этом он преуспел, он так любил смотреть на него, когда приходил на кухню. Ему так нравился этот провод, а теперь придется с ним расстаться. Да, готово, первая пуля в стволе. Как спалось моей лапушке? Нет, скорей «как резвилось». Хватит, ему наплевать на эту женщину. В конце концов, она тоже ходит в туалет, и по-большому, и по-маленькому.
   Вот решение – жизнь вне дома, посторонние люди. Надо выйти из дома, пойти в какую-нибудь ночную кафешку, поехать в Донон, это шикарное местечко. Надеть новый смокинг, тот, что надевал в «Ритц». Живо в ванну. Он улыбнулся, чтоб прибавилось оптимизма. Встал, натянул штаны, топнул ногой, дабы обрести жизненные силы.
   – Да, в ванну. Ванна – это здоровье.
   В ванне горе навалилось на него с новой силой. Он так одинок в этой воде, и зачем становиться чистым просто так, ни для кого. Раньше он мылся для нее. Он так одинок в этой воде, а эти двое, там в поезде, вместе, спят рядышком. А может, и не спят, может, они делают это прямо сейчас. Да, и при всем при этом у нее такое чистое, такое детское личико, когда она рассказывает истории про преданность зверюшек. А они предохраняются? Но особенно остро он почувствовал свое горе, когда, машинально намылив голову, погрузил ее под воду, чтобы промыть волосы, и по привычке, заткнув уши, несколько секунд продержал под водой. Боже, как одинок он был в этой воде, в этой тишине. Он гасил горе под водой, одинокий, окруженный водой, с открытыми глазами. На мгновение высунув голову, он набрал воздуха и погрузился опять в глубину, в глубину несчастья.
   В смокинге и шелковых брюках со штрипками, спущенных до колен, с голым задом, он снова восседал на стульчаке из имитации черного дерева, склонившись над первой ее фотографией, которую он снял во время помолвки. Перед тем, как он нажал на кнопку фотоаппарата, она как раз сказала ему, что смотрит на него и думает при этом, что любит его. С перехваченным судорогой горлом, сухими страдальческими глазами и ледяными руками, дрожа полукружьем бородки, он не сводил глаз с прекрасного лица, с губ, говорящих о любви, твердящих о любви каждый раз, когда он глядит на это фото. Позвонить Канакису, упросить его, чтобы приехал? Нет, не годится, уже слишком поздно, неприлично. И потом, Канакису нет дела до его горя. После погребения все идут кушать на поминки.
   – Еду в Донон, точно.
   Но ведь потом он вернется и не увидит ее здесь? Кому он будет говорить «до свидания», уходя утром на работу, кому «спокойной ночи» перед сном? Вечером, когда они расходились по своим спальням, он кричал ей через стенку, чтобы подольше быть вместе с ней, даже на расстоянии, он снова кричал ей «спокойной ночи». Спи спокойно, дорогая, спокойной ночи, спокойной ночи, прекрасных снов, до завтра. Это были крики любви. Когда по радио передавали хорошую музыку, он тут же звал ее, он не мог слушать ничего хорошего без того, чтобы не поделиться с ней. Он снова встал. Путаясь в брюках от смокинга, болтающихся у щиколоток, он подошел к зеркалу умывальника, внимательно посмотрел на себя, улыбнулся. Вот как выглядит отчаянье – одинокая улыбка в зеркале.
   – Что я должен делать? – спросил он у зеркала.
   В школе он так старательно, так прилежно учил уроки, до одиннадцати вечера, даже до полуночи. Ложись, Диди, уже поздно, говорила Мамуля. Но ему хотелось быть первым в устном сочинении, и, когда она уходила, он вновь включал свет и утром еще вставал в пять часов, чтобы повторить свое сочинение. К чему все это? А как он радовался, когда начинал новые тетради в начале учебного года, в октябре. С каким тщанием, с какой любовью он подписывал обложки. К чему все это? Эрсталь, Бельгия. Однажды, когда он принес ей «монинг ти», она подмигнула ему, просто так, в знак дружбы, чтоб показать, что им хорошо вместе. В зеркале он подмигнул себе. Его веки были живыми, слушались.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 [73] 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация