А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Любовь властелина" (страница 69)

   LXXVI

   И что, – сказал Маттатиас, – уже десять минут первого, а бесстыдница, дочь главного демона Велиала, еще не появилась, а там стоит машина расточительства, которая кошмарным образом ждет. По моему последнему наблюдению, на счетчике было уже сорок два гельветских франка. Эта женщина заслуживает того, чтобы побить ее камнями. Право же, бессердечное создание. Сорок два франка, из золота в двадцать восемь каратов! Больше восьми талеров!
   – Это не имеет значения, господин дал мне достаточную сумму.
   – Мне делается плохо от потраченных денег, – сказал Маттатиас. – Даже если это чужие деньги.
   – Я думаю, нашего Маттатиаса утешит, что, когда он умрет, ему больше не придется платить налоги, – сказал Проглот. – К тому же, я понимаю, почему он не запасает бакалею: если вдруг он неожиданно попадет в объятия ангела смерти и ужаса, а на кухне останется в излишке соли и перца, это ж будет-таки немыслимое расточительство, попусту потраченные деньги! А кстати, Михаэль, моя-то какая роль во всем этом и почему не меня избрали для переговоров с язычницей?
   – Если господин предпочел воспользоваться помощью человека видного и известного мастера строить куры, что я могу поделать?
   – Но что выиграю я от участия в этом предприятии, при том, что я рискую своей честью?
   – Господин несомненно даст тебе тысячи.
   – В таком случае я «за», включая потерю чести, – сказал Проглот. – А впрочем, эта пресловутая честь – не более, чем презренный страх перед людским мнением, что придает комический оттенок даже трагедиям Корнеля! Но если нужно нести какие-нибудь вещи, я-таки не понесу, поскольку это противоречит моему достоинству ученого!
   Он зевнул, хрустнул костяшками пальцев и подумал о том, что надо бы вырыть окоп, чтобы, в случае чего, обороняться от мужа. Но тут нашлись остатки нуги, и это вернуло ему оптимизм, и он затянул псалом своим глухим хрипатым голосом, отбивая ритм здоровенными босыми ступнями.
   – И все же, – сказал Соломон, почесав нос, – все же это нехорошо как-то. Была бы она юной девушкой, и он хотел бы жениться на ней без согласия родителей – еще ладно. Но она замужем!
   – И вдобавок, – вставил свое слово Маттатиас, – если она получит наследство от какой-нибудь старой тетки, он не сможет им воспользоваться, поскольку не женат на ней по закону.
   – Нужно только доверить мне процесс по делу о наследстве, – оживился Проглот.
   – И ты вытянешь из него все! – сказал Михаэль.
   Проглот польщенно хохотнул и кокетливо подергал бороду. Очень может быть, очень может быть, что он все из него вытянет, а что, все знаменитые адвокаты такие, а как иначе? Потом он заскучал, посмотрел на свои волосатые, испещренные венами руки, меланхолично зевнул. Что он делает здесь, в такой второстепенной, подчиненной роли, на каких-то неизвестных пастбищах презренного скота?
   – Было бы хорошо, – сказал Соломон, – если бы господин уехал не с ней, а с ее мужем, как добрые друзья, отправились бы вдвоем в путешествие, развлеклись бы там, честно и благородно провели время, вот, как я считаю, потому что я правоверный иудей. Женщина-то на что? – добавил он, мало заботясь о последовательности в своих суждениях.
   – Иногда ты бываешь достаточно рассудителен, о, боб бобович, – заметил Проглот. – Друзья, как вы смотрите, если мы восстановим попранную мораль, вернув молодую женщину на путь истинный с помощью кусочка ароматного сыра?
   – Да что ты несешь, у тебя мозги набекрень! – возмутился Соломон. – Неужели ты думаешь, что что она оставит своего драгоценного ради куска сыра, что такому красавцу она предпочтет пармезан или даже самый вкусный соленый сыр из Салоник?
   – Это риторическая фигура, – ответствовал Проглот с усталым видом абсолютного превосходства.
   – Что касается меня, – продолжал гнуть свою линию Маттатиас, – я уверен: чтобы заставить эту женщину забыть племянника Салтиеля, нужно заинтересовать ее каким-нибудь выгодным коммерческим дельцем, даже скорее банковским, с доходом от разницы курсов в Нью-Йорке.
   – Я только хотел это сказать! – закричал Проглот. – О, Маттатиас, ты снял эту идею с моего языка, где она вертелась, омываемая слюной! Коммерческое дельце, вот тот ароматный сыр, о котором я говорил, клянусь вам! Даже и не клянусь вовсе, поскольку это чистая правда! О, братья по духу и времени во всей его широте и долготе, вот что нам нужно сделать, слушайте сюда! Когда появится плутовка, вся колыхаясь, и благоухая ароматами корицы, и кокетливо отставив в сторону мизинчик, тут мы ее и загарпуним – и для начала пристыдим за ее грешные колыхания. И я, сперва обрушив на нее мой пророческий гнев, поглажу бороду с известной вам сардонической, но любезной улыбкой, наклонюсь к ней и отеческим тоном, с легким английским акцентом, чтоб внушить ей больше доверия, предложу создать анонимное общество по изданию журнала, в котором объявления будут стоить только одно су строчка, но продавать который мы будем не меньше, чем за пять франков номер, столько в нем окажется интересных объявлений! Естественно, идея моя, а капитал – ее, пятьдесят процентов мне, двадцать вам всем и тридцать – ей и ее мужу! Это уж, по крайней мере, поприятнее будет, чем читать стишки перед любовником и тремя пальмами в Ницце, я так думаю! Вот-таки жизнь начнется! И хватит уже этих отвратительных тройных поцелуев с продолжением.
   – Идея неплоха, – одобрил Маттатиас и поскреб крюком рыжую козлиную бородку. – И знаешь, Проглот, что еще больше заинтересует ее: пусть журнал будет взимать десять процентов в случае, если объявление достигнет цели.
   Усевшись на траве в голубоватом свете луны, Маттатиас и Проглот долго еще обсуждали этот вопрос и сошлись на пяти процентах. Все решено, объявил Проглот, как только язычница придет, он встанет, подбросит ей эту идею, со всеми сопутствующими аргументами морального характера, и несомненно убедит ее. И тогда все устроится как нельзя лучше, и она начнет, вместе с Доблестными и своим мужем, а если ей так уж захочется, и с господином Солалем отличное дело по изданию журнала, с телефоном и заголовком, и хватит уже этих амурных похождений! Возможные потери конечно же возьмет на себя муж, и телефон в редакции будет весь белый, поскольку эта бесстыдница так уж любит поэзию. Ну что ей еще надо? Мы даже выберем ее председательшей административного совета, и ее имя будет напечатано на отдельном листе, и она одна будет иметь право на подпись! И к тому же мы ей предложим купить холодильный вагон и будем сдавать его разным европейским странам! Миллионы поплывут в руки! С робким энтузиазмом Соломон внес свою лепту и предложил, что дама может излагать объявления в стихотворной форме, это развлечет ее и частично заменит радости любви. Знаток женского сердца Михаэль позевывал, мурлыкал песенку и не перебивал этих невежд.
   – А знаете, что я сделаю после того, как племянника Салтиеля бросит его поэтесса? – спросил Проглот. – Я вызову телеграммой двух моих дочерей и с очаровательной улыбкой предложу ему выбрать одну из них в качестве законной супруги, мне все равно какую, лишь бы он хоть одну у меня забрал! А я-то, в качестве тестя, уж такой лакомый кусочек себе урву в этой их Лиге Наций! И вы посмотрите, я еще буду принимать вас в своем личном кабинете, держа у уха телефон, раздавая приказы направо и налево, и лихо сдвинув шляпу набекрень! И кабинет мой будет рядом с кабинетом моего зятя!
   – Дурень, – сказал Михаэль. – Ты и правда думаешь, что он упустит такую штучку для постели, юную, знойную и наделенную всеми надлежащими округлостями? Ты же сам понимаешь, что твоих дочек он не возьмет даже на зубочистки?
   Проглот вздохнул, быстро согласившись с его словами. Увы, это правда, они столь же глупы, сколь костлявы, эти дылды, и могут только ныть и жаловаться, просто какие-то бледные поганки. Что делать, руководящей должности в Лиге Наций не видать. Эти две идиотки и его парнишки – просто небо и земля. Он улыбнулся, душа его устремилась к трем чудесным малышам, и он внезапно понял, что они в один прекрасный день станут невероятными миллионерами и любимцами всего Парижа, это уж точно. Ох, он ничего у них не попросит, никакого денежного вспомоществования, пусть сами наслаждаются своими долларами. Все, что ему надо, это видеть их всех троих пристроенными, выгодно женатыми, на длинных шикарных автомобилях, а там можно и умереть спокойно. Да, мои ясные алмазики, прошептал он, и стер подобие слезинки. И тут же почувствовал голод.
   – Дорогой Соломон, – сказал он, – нет ли у тебя случайно нескольких соленых фисташек мне на зубок, пожалуйста?
   – Увы, дорогой Проглот, у меня их больше не осталось, я все тебе отдал.
   – Значит, ты сдохнешь, – зевнул Проглот.
   – Ну и неправда, – улыбнулся Соломон, – ведь я знаю, что ты меня любишь, и в прошлом году, когда я тяжело болел и чуть не умер, с температурой сорок и один, ты сидел у моей постели всю ночь и даже плакал, я сам видел слезы! Вот так-то! Скажи, дорогой друг, ты, знающий все, скажи, что нужно сделать, чтобы дать знать добронравной молодой девушке, что страдаешь от нежной страсти к ней? Ну, в общем, каковы манера и обычай?
   – Обычно это делают рекомендательным письмом с уведомлением о получении.
   – А в письме-то что?
   – Ну, пишут примерно так: «Милое создание, я, со всей приятностью, довожу до вашего сведения в данном письме, что я пленен вашим прелестным обхождением и разумными рассуждениями и потому мчусь к вам сегодня вечером, оставив все дела, неся огонь страсти вам в домашние пенаты».
   – Это неплохо, – рассудил Соломон. – Но я скорее скажу ей, что люблю ее от всего сердца и всем своим существом.
   – И она рассмеется тебе в лицо, – сказал Михаэль.
   – Не согласен, – возразил Соломон. – Она сочтет, что я очарователен, потому что юные девы любят открытые сердца. А теперь я опять отлучусь по малой нужде, – сообщил он и улизнул.
   – Проглот, как ты там сказал в конце письма? – спросил Михаэль.
   – Неся огонь страсти к вам в домашние пенаты.
   – Да, строго говоря, верно, но если она еще и замужем, было бы неплохо добавить: в отсутствие вашего рогоносца, чтобы ее рассмешить. Если женщина смеется – она твоя. Но, в принципе, зачем вообще писать письмо? Лучше позвать ее на ужин со всякими соленьями, потом чуток барабульки, и уже до десерта она воспылает.
   – Увы, ты прав, – согласился Проглот, – рыба и соленья способствуют любви. И в море, говорят, Венера родилась. Так я написал в моем трактате по медицинской поэзии.
   – Или же, – сказал Михаэль, – я кусаю серебряный экю на ее глазах, перекусываю его надвое зубами, и тут же она без ума от меня. Или же, если я с ней танцую, я даю ей понять посредством некоего изменения моего организма, что она мне нравится. Это их не отталкивает, если в это время нашептывать им красивые слова, преисполненные уважения.
   – Вот уж, правда, в тебе должна быть арабская кровь, – съязвил Проглот, у которого внезапно вызвали отвращение полные губы Михаэля. – А теперь помолчи, ибо наш малыш возвращается.
   – Час ночи, – сообщил Маттатиас.
   Он встал, сказал, что вынести такое человек не в силах, что его сжигает на медленном огне долг, исчисляемый в швейцарских франках, на счетчике этой машины, который ежеминутно увеличивается. Добившись от Михаэля обещания о компенсации, он подошел к шоферу такси, с отвращением протянул ему сумму, обозначенную на счетчике, пожелал переломать все кости на его гибельном пути и ознакомил с совершенно неожиданной информацией о нравах его ближайшей прямой родственницы по женской линии.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 [69] 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация