А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Любовь властелина" (страница 66)

   LXXIII

   Тем же самым вечером, сидя прямо на траве посреди луга неподалеку от виллы Дэмов, Проглот, Соломон и Маттатиас в молчании глядели на Михаэля, а тот, привалившись к стогу сена и поджав под себя ногу, весь обвешанный серебряными патронташами и прочими украшениями, величественно и томно курил кальян; вода булькала, угольки трещали под шапкой золотистого табака. Устав ждать, Проглот вновь взял слово.
   – Ну же, Михаэль, о, вредоносный человек и палач наших душ, о монстр и порождение Левиафана, о, тайный отец ста одного побочного дитяти, когда ж ты наконец заговоришь и расскажешь-таки, зачем мы явились сюда, на эту занудную природу, к этому костру? Ты думаешь себе, что мы долго сможем выдержать такую участь, пока ты тут куришь с закрытыми глазами, как какой-нибудь султан? Давай, кончай свое английское молчание, объясни, в чем дело! Что за секретная миссия, и что за заговор ты учинил, и что мы делаем здесь в десять с четвертью по вечернему времени, при свете полной луны, и к чему здесь два этих белых и опасных коня, привязанных тобой к древу без малейших объяснений?
   – И зачем держать здесь эту движущуюся коробку внутреннего сгорания, которая ездит сама, но обходится дорого и с каждой минутой все дороже? – спросил Маттатиас, указывая своим блестящим крюком в сторону такси, ожидающего на дороге с потушенными фарами. – Что за неслыханное безумие – приказать своему человеку, то есть вознице, ждать нас здесь? У нас что, ног нет? Во всяком случае, чтоб вы знали, я не намерен участвовать, даже в самой-таки ничтожной степени, в расплате за это злостное злоупотребление, которое неумолимо приближается, в швейцарских, притом, деньгах.
   – Давай, Михаэль, открывай свою пасть, рассказывай нам свой секрет, – взмолился Проглот.
   – Да, объясни, дорогой Михаэль, ведь мы страдаем от неведения! – попросил Соломон.
   Михаэль прикрыл глаза в знак отрицания, вновь открыл их, добавил в свою водяную трубку горящих угольков, мощно вдохнул и выдохнул неспешно, величественно наблюдая за колечками дыма.
   – Говори же, прекрати эти глупости, уже тысячу лет тебя прошу! – гаркнул Проглот. – Смерти моей хочешь, так честно и скажи. Ты что же, думаешь, я похож на человека, который надолго смирится с жизнью, когда знает, что другой знает что-то, чего он не знает?
   – А я-то, бедненький, знаю-таки еще меньше! – сказал Соломон. – Одно я знаю, бедная я жертва обстоятельств, что сегодня утром еще был себе в Афинах, в вашей приятнейшей компании и готов был уже отправиться в Пирей, порт Афин, и оттуда уже на наш родной остров, несравненную Кефалонию, да будет она благословенна, а также к моей обожаемой несравненной супруге, да будет и она благословенна, мечтая скорее поцеловать ее после стольких путешествий в столькие страны, и тут уважаемый Салтиель внезапно пожелал, в порыве нежной привязанности, вновь увидеть господина Солаля, внука души его, и этот любящий дядюшка, соответственно, приказал немедленно мчаться навстречу ветрам и облакам! Ну, что ж, Соломон, подчинись! Подчинись, о несчастный, и откажись от дивного свидания с супругой!
   – Хорошо сказано, малявка, – отметил Проглот. – Напомню тебе, что твоя супруга имеет один-единственный зуб, он, правда, крепкий и красивый, не поспоришь. Однако продолжай лепетать, мне стало интересно!
   – И вот, сорванный, как цветок, не успев даже предаться радостям утренней молитвы в синагоге, я был вынужден, рискуя жизнью, мчаться галопом на летающей машине в эту ужасную Женеву! И вот сейчас я в какой-то глуши, вокруг хоть глаз выколи, я могу схватить ангину от холодного вечернего воздуха и, причем, ничего-таки не понимаю, за что такая немилость? О, Михаэль, о, кузен из того же колена, о, такой же Солаль, как и я, бойся же, что и я угасну в объятиях ангела смерти! О, друг, сжалься, проясни мое неведение, объясни мне хотя бы одно малюсенькое объяснение! – завершил Соломон, сжав кулачки и снизу вверх глядя на Михаэля, который зевнул, чтобы показать, что тот делает из мухи слона.
   – Помолчи, – сказал Проглот, отодвигая маленького человечка, – помолчи, ты, маковое зернышко, дырка от макаронины! А ты, Михаэль, слушай сюда! Что за непонятная жестокость? Тебе меня что, не жалко или как? Не хватит ли горя и злоключений, которые меня постигли в Лондоне по вине одной высокопоставленной особы? Разве ж я мало страдал с тех пор, как ноги принесли меня на родину Вильгельма Телля? А мало мне, ты считаешь, выпало страданий, когда, едва выбравшись из летающего снаряда, покоряющего небеса, мы заметили, что Салтиель, наш дорогой кузен, совсем пожелтел с лица, и мы-таки вынуждены были его положить в лучшую клинику Женевы, пятьдесят франков в день содержание плюс дикие счета какого-то придурковатого доктора медицины?
   – И бедный дядя нам велел скрывать его болезнь от господина племянника, чтобы не волновать того, но, наоборот, рассказать ему, что дела задержали его в Афинах, вот уж хорошо придумал!
   – Заткни дышло, о, бессмысленный ноготь на мизинце или даже обрезок этого ногтя! – предложил Соломону Проглот. – Дай же сказать более красноречивому, способному на рассуждения. Из чего я продолжаю аргументировать, положа руку на сердце. Я остановился на рассказе о моих страданиях. О, Михаэль, о, доподлинный бенгальский тигр, вновь спрашиваю тебя, не хватит ли мне страданий? А мало нам еще и унижений, когда, придя на прием к племяннику Салтиеля только в восемь часов вечера и сообщив ему героическую выдумку Салтиеля про то, почему он остался в Афинах, мы были отправлены вон вышеупомянутым племянником, только я, Маттатиас и Соломон, а ты получил невероятное предпочтение остаться с ним, тогда как отверженный пария, пристыженный донельзя, раздираемый незаслуженным унижением, которое погрузило мое сердце в черную грязь, я с этими двумя вышел, сокрушаясь и ожидая твоего, как мы надеялись, скорого и дружественного возвращения в отеле, лишенном водопровода, где мы ждали тебя, сделав каких-никаких покупок, как для нас, так и для тебя, напитков там свыше меры, вкуснейших съестных припасов, у правоверного иудея-бакалейщика и владельца домовой кухни родом из Салоники, который открыт до полуночи, у которого я всегда покупаю с размахом и плачу щедрой рукой, не считаясь с расходами, ибо смерть моя всегда представляется мне, с агонией и судорогами, удушьем, царапаньем груди и всяческими стонами, и я плюю на золотые монеты, последовательно и как частное лицо, и вот я купил у него, как уже говорил, кучу готовых блюд, включая туда свежайшие кальмары, только что прибывшие прямо из Марселя, которые он поджарил во фритюре в моем присутствии! Хрустящие такие кальмарчики, и будто говорят: давайте, съешьте-ка нас, о, славные люди! А мало тебе того, что я проявил неслыханное благородство и, невзирая на мучительный голод, решил подождать тебя, чтобы съесть их в твоей компании, со всей дружественностью родства! И наконец, четвертое: мало ли я вытерпел тогда, когда ты вернулся в отель только к четверти десятого, я все это время истекал кровью от голода и любопытства, и вот, когда я учтиво и доброжелательно спросил тебя о причине столь странного опоздания, ты нанес новый урон моему положению, заслугам и чести, нагло ответив мне, что ты совершил небольшую прогулку с племянником Салтиеля, назойливо лишив нас возможности знать подробности и пнув ногой мое достоинство! О, незаслуженное обхождение! О, злая судьба! О, покойная матушка, зачем вы произвели меня на свет?
   Как великий трагический актер, он поднес ладонь к вспотевшему лбу, чтобы справиться с огорчением.
   – Ты хорошо говоришь, о, ученый, – сказал Соломон.
   – Не то чтобы я этого не знал, значит, продолжаю свою торжественную речь. Что же случилось, о, Михаэль? Ты призвал нас сопровождать тебя в некой секретной миссии, суть которой ты бесчеловечно отказываешься раскрыть нам, несмотря на мои трогательные мольбы, обещая все же объяснить нам, в чем дело, на месте осуществления замысла. Я кротко согласился. Более того, я униженно склонился и терпеливо выдержал твои сборы, все эти прихорашивания и одеколоны, и дурацкие песни про любовь, и намазывание венгерской помадой твоих крашеных усов, и их фиксацию с помощью специальной тонкой сетки, дурацким образом подвешенной к ушам на довольно долгое время.
   – Умерь свой пыл, сделай милость, я тебя не слышу, – сказал Михаэль.
   – Это все от волнения, дорогой мой. Короче, мы отправились в путь, захватив с собой все съестные припасы и рассчитывая дружески перекусить после того, как нам откроют секрет!
   – Я все это знаю, зачем ты мне все это рассказываешь?
   – Это вступление, необходимая часть всякой торжественной речи, квинтэссенция красноречия и основной постулат ораторского искусства! Так вот, взяв с собой еще не использованные припасы, мы последовали за тобой в этой самодвижущейся повозке, а я еще прихватил к тому же мою морскую подзорную трубу из Лондона, громоздкую, но захваченную на всякий случай, поскольку неизвестна была цель ночного путешествия! И вот, как верный, хотя и пораженный до глубины души друг, черпая силы в твоем обещании все объяснить в свое время, я терпел, что ничего не могу понять и зачем эта машина с лошадиными силами несет меня, урча, в место, называемое Бельвю, где находится, как ты нам объяснил, а ты вроде как знаешь все, что касается всяких обстоятельств и перипетий племянника Салтиеля, так вот где находится один из его замков, чтоб я так жил. Там, протянув заспанному слуге записку от его превосходительства, ты открыл дверь конюшни, откуда вывел в непреклонной немоте своей двух превосходных, хотя и лишенных разума лошадей, и на наших бесправных глазах так же безмолвно и без какого бы то ни было сочувствия к моим страданиям, и ты сел на одну лошадь и взял другую под уздцы, о язычник, и ты приказал человеку на наемной машине ехать впереди и везти нас, в том числе и твой кальян, в это место, где мы сейчас и есть. Ладно, друг, теперь, когда мы здесь, я трублю в рог, чтоб напомнить тебе о твоей клятве! Давай, объяснись! Объясни, что делаю я здесь, не зная сути своего замысла, более бесполезный, чем полномочный министр, более бессмысленный, чем посол! Ну что, правдивый рассказ о моих мучениях не сумел тебя поколебать, разжалобить и обезоружить?
   Закрыв глаза, он испустил вздох, как достигший финиша бегун, протянул царственную руку к Соломону, требуя носовой платок, вытер пот со своей раздвоенной бороды, расстегнул пальто, чтобы промокнуть ручьи пота на поросшей седым волосом груди, и положил платок в карман. Гордый своей речью и впечатлением, которое она произвела на раскрывших рты кузенов, он скрестил руки на груди и повернулся к Михаэлю с мужественной улыбкой.
   – Поведав вкратце мои основные аргументы, я перехожу от филиппики к заключительной части речи, изменив регистр голоса и сделав его нежнее. Дорогой и любимый Михаэль, друг моего сердца, о сын благородной нации, ответь на мою ласковую просьбу и сохрани отца его дорогим деточкам! Знаешь ли ты, что неразрешимая загадка, угнездившись в мозгу, производит там смертельно опасную турбуленцию, называемую менингитом? Что же тогда будет с бедными сиротками, лишившимися обожаемого папочки? О, слезы, о, рыдания, о, детское горе! Соответственно, хочешь ли ты, дорогой мой, чтобы вдали от двух остальных, если тебе так угодно, конфиденциально и дружески, во взаимном излиянии сердец, мы обсудили твою миссию, и ты мог бы воспользоваться моими просвещенными советами и острым умом, а я мог достаточно поговорить о прекрасном секрете, дабы он ласкал мне горло и услаждал язык? Условившись при этом конечно же, что сей дорогой секрет, подаренный мне в дружеской привязанности, я унесу с собой в могилу, клянусь честью! А теперь услышь-таки мое слово, о, янычар! Я твой друг и кузен уже более пяти десятков лет, и я люблю тебя бесконечной любовью, но если ты не откроешь нам, по крайней мере, мне, цели нашего присутствия в этом ночном пустынном месте и еще, почему здесь эти лошади и почему ожидает это авто, знай, что сначала я умру от неудовлетворенного любопытства, что само по себе печально и, притом, ты вовсе не имеешь права заставить меня погибнуть во цвете лет! Знай еще, о, абиссинский лев, что мой призрак будет являться, леденя твою кровь, и к тому же я отправлю два анонимных письма, одно на имя капитана таможенников в Кефалонии, рассказывающих о твоей контрабандной деятельности, другое генеральному христианскому прокурору нашего любимого острова, излагающее без прикрас твои амурные дела с его дочкой, что приведет тебя на эшафот, а я буду поедать конфетки, пока тебе будут рубить голову, и знай еще, что я слова с тобой не скажу до конца твоих дней! Итак, что мы здесь делаем и с какого перепугу все это светопредставление?
   – Давай, рассказывай, – сказал Маттатиас.
   – Ведь в нашей природе любознательность и желание раскрыть любую тайну, – добавил Соломон.
   Объяснив таким образом ситуацию с точки зрения здравого смысла, маленький человечек занялся заботами о своем здоровье. Для этого он поднял воротник овечьей шубки, чтобы прикрыть драгоценное горлышко, завязал два больших носовых платка вокруг рыжего веснушчатого личика и преобразил себя тем самым в малюсенького туарега; все эти предосторожности он совершил, дабы предохранить себя от ночной свежести, способствующей развитию воспалений ротовой полости. Удостоверившись наконец, что его земной путь будет достаточно долгим, он с интересом стал следить за дальнейшим развитием событий, изобразив на лице любезную улыбку и благоразумно сложив ручки за спиной, но при этом не выпуская из вида окрестную траву, предположительно кишащую гадюками.
   – Убей меня, – возопил Проглот, упав внезапно на колени. – Удави меня, дорогой Михаэль, но-таки не молчи! Да, вот, сожми мою шею, я ее тебе вверяю, – продолжал он, по-прежнему стоя на коленях, высоко задрав подбородок и демонстрируя горло. – Удави меня, друг, удави, но в момент познания истины! Поскольку этот нераскрытый секрет кружит мне голову и желчь бежит по жилах, и я делаюсь слабее, чем нерожденный младенчик! О, Михаэль, погляди на своего дорогого друга, который на коленях надеется на твое милосердие!
   Дрожа от искренней страсти, он ожидал смерти в умоляющей позе, молитвенно сложив руки и по-прежнему выставив горло, сам потрясенный своей жертвой, но при этом поглядывая, какой эффект он произвел на трех зрителей. После долгого молчания Михаэль встал, вытащил из-за широкого пояса дамасский кинжал, проверил ногтем лезвие и показал его кузенам.
   – Дорогие мои братья, – сказал он, – это лезвие отличного качества и очень острое, особенно на конце. Тот, кто осмелится попытаться выследить меня в моем тайном походе, узнает это на своей шкуре. Так что, если в намерения одного из вас входит за мной шпионить, сначала пусть последний раз помолится нашему Господу.
   Сказав так, он убрал нож, достал из своей расшитой золотом куртки сложенную вчетверо записку, благоговейно поцеловал ее, чтобы подпустить таинственности и усилить любопытство кузенов. Затем, держа ее в руке, он направился, высокий, крупный, беспечной походочкой прирожденного соблазнителя к вилле Дэмов, пока Проглот, встав с колен и воздев к небу кулак, обильно и виртуозно поливал его проклятиями, желая ему помимо прочего жить до ста лет, но ослепнуть и тогда тщетно взывать о милостыне у своих выродков.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 [66] 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация