А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Любовь властелина" (страница 47)

   Она закрыла глаза, чтобы увидеть его, взяла его за руку, чтобы уснуть с ним, улыбнулась: сегодня в девять вечера. Тело исчезло, она утонула в темных водах, а губы ее все прижимались к золотому портсигару. Это было время счастья, время счастья той, которую ожидает смерть.

   XLIV

   Вечером, когда она была уже совсем готова, даже надела в первый раз новое платье, он позвонил, что ему придется задержаться во Дворце, неожиданно созвали экстренное совещание, но завтра вечером он точно придет. Она зарыдала, упав ничком на софу. Столько работы впустую, и платье так ей идет, и она так прекрасно выглядела этим вечером.
   Внезапно она вскочила и сорвала с себя чудесное платье, стала рвать его и топтать, пнула ногой софу. Мерзавец, он сделал это нарочно, чтоб она его еще больше любила! Увидимся завтра – да на завтра ей наплевать, она сегодня хотела его видеть. Ох, завтра она отомстит, она отплатит ему той же монетой! Каков негодяй!
   Расхаживая полуголой по кухне, она, чтобы утешиться, поедала варенье, вычерпывая столовой ложкой из банки темные вишни. Потом варенье ей надоело, она заплакала и, всхлипывая, поднялась на второй этаж. Перед зеркалом в ванной она стала себя специально уродовать, чтобы не так обидно было, взлохматила волосы, раскрасилась, как клоун, наложив толстый слой пудры и густо намазав помадой губы.
   В десять он позвонил и сказал, что совещание оказалось не таким длинным, как он думал, и что через двадцать минут он приедет. Да, мой властелин, я жду вас, сказала она. Положив трубку, она закружилась, целуя свои руки. Скорее в ванну, скорее смывать косметику, скорее причесываться, вновь становиться прекрасной, гладить платье, почти такое же прекрасное, как то, прятать порванное, завтра она сожжет его, нет, будет вонять, ну, тогда она похоронит его в саду. Скорее, властелин должен прибыть, и она – его единственная любовь!

   XLV

   Как-то вечером, незадолго до девяти часов, она решила, что ждать его на улице, на пороге – уж слишком раболепно. Да, просто пойти и открыть дверь, когда он приедет, но не торопиться, идти размеренным шагом, глубоко дышать, чтобы показать, что она не забыла, кто она такая, чтобы не выглядеть запыхавшейся. Да-да, постараться держать себя в руках, с достоинством проводить его в гостиную. В гостиной – неспешная беседа, потом можно предложить ему чашку чаю. Неплохая идея – все заранее принести в салон, чтобы не выглядеть перед ним горничной с подносом. Ну вот, все на месте, чайник, чехол, чтобы его накрыть, чашки, молоко, лимон. Значит, так: в подходящий момент встать, медленно налить чаю, спросить его без угодливости, хочет ли он молока или лимон. Она произнесла для пробы: «Молоко, лимон?» Нет, совершенно не такой тон, слишком энергичный, какая-то вожатая отряда скаутов. Она попробовала еще раз. «Молоко, лимон?» Да, так лучше. Любезно, но независимо.
   Она поспешила к двери, услышав звонок. Но в прихожей повернула назад. Не слишком ли она напудрилась? Вернувшись в гостиную, она остановилась перед зеркалом, посмотрела на себя невидящими глазами. Застучало в ушах, она наконец решилась, бросилась вперед, едва не падая, открыла дверь. «Как поживаете?» – спросила она с естественностью опереточной певички, исполняющей разговорную партию.
   Затаив дыхание, она проводила его в гостиную. С застывшей на губах улыбкой указала ему на кресло, села сама, одернула платье, подождала. Почему он молчит? Она ему разонравилась? Может быть, остались следы пудры. Она провела рукой по носу, почувствовала себя неуклюжей и напрочь лишенной всякого обаяния. Заговорить? Голос наверняка будет хриплым, а если она попытается прочистить горло, он услышит этот ужасный звук. Она даже не подозревала, как он любовался в этот момент ее неловкостью и специально хранил молчание, чтобы подольше понаблюдать за ней.
   Дрожащими губами она предложила ему чашку чаю. Он бесстрастно кивнул. С надутым видом она налила чай на столик, на ложки и даже в чашки, извинилась, схватила в одну руку молоко, в другую ломтики лимона. Молоток… молот… вдруг смешалась она. Он засмеялся, и она наконец осмелилась взглянуть на него. Он улыбнулся, и она протянула ему руки. Он взял ее за руки и встал перед ней на колени. Она тоже вдохновенно опустилась на колени в таком благородном порыве, что смахнула со стола чайник, чашки, горшочек для молока и все ломтики лимона. Стоя на коленях, они смеялись, сияя юными зубами. Стоя на коленях, они были смешны, они были горды и прекрасны, и жизнь была так возвышенна.

   XLVI

   Еще как-то вечером, когда он замолчал, она тоже задумалась и затихла, отдавая дань тишине. Но когда заметила, что он открывает и закрывает свой пустой портсигар, она встала и медленно направилась к секретеру розового дерева. Ее походка была изящна, она хотела выглядеть безукоризненно.
   Держа в руках пачку сигарет, которую достала из секретера, она величественно и торжественно приблизилась к нему, стараясь не качать бедрами. Бедная моя деточка, подумал он, наблюдая за ней из-под опущенных век. С рассеянной улыбкой она положила перед ним пачку сигарет «Абдулла», потом открыла пачку, изображая элегантную рабыню. Он взял сигарету, она поднесла ему зажженную золотую зажигалку, которую он подарил ей в их первый вечер. После этого, довольная тем, что ей удалось услужить ему, она вновь направилась к креслу, качая бедрами. Она уселась, грациозно сложила свои великолепные ноги, стыдливо одернула подол платья и застыла в поэтической позе. Обожаю тебя, подумал он, растрогавшись такой патетической попыткой снискать его расположение.
   Она сидела, рассматривала свои прекрасные руки и расправляла подол платья, являя собой образ чистейшего совершенства. Но вот, к ее несчастью, в тот момент, когда она так замечательно выглядела, у нее в носу зачесалось, и она поняла, что неизбежно грядет чих. Я сейчас вернусь, сказала она, вскакивая с кресла, и в спешке вылетела из комнаты, совершенно забыв следить за бедрами.
   Сдерживая невыносимое желание чихнуть, она скакала через ступеньку вверх по лестнице, зажав нос двумя пальцами. Прибежав на первый этаж, она влетела, как ветер, в комнату Дэма, захлопнула дверь и четырежды чихнула. После чего тихо-тихо, осторожно, чтобы ее не услышали, высморкалась в клетчатый платок, позаимствованный в шкафу, потом бросила платок под кровать. Но как же теперь объяснить свою отлучку? Сказать, что выходила, чтобы высморкаться? Да легче умереть! Она обернулась, обвела комнату затравленным взглядом. На столе, за книгой «Тысяча и один ловкий способ выпутаться из переделки», она заметила свою фотографию в кожаной рамке. Она схватила фотографию и вышла, предварительно бросив оценивающий взгляд в зеркало.
   Я ходила за моей фотографией, сказала она, вернувшись в маленькую гостиную. Я дам вам ее, когда вы будете уходить, но посмотреть на нее вы можете, только когда придете домой. Таким образом, машина повезет вас от меня – ко мне. Она глубоко вздохнула, довольная своей речью. Реабилитировавшись в собственных глазах и не догадываясь о том, что он слышал ее мощные чихания, она вновь уселась в позу, преисполненную поэзии.

   XLVII

   Они иногда проводили вечера у него в «Ритце». Она любила приходить к нему, ей нравилось, когда он ждал ее и ей можно было не бояться опозданий своего ненаглядного злодея. В такси, которое несло ее к нему, она скрашивала дорогу, воображая себя Красной Шапочкой, которая едет навестить волка и при этом всячески старается ненароком не столкнуться со своей бабушкой.
   Ранним утром она одевалась, вставала на колени возле кровати, где он спал, утомленный любовной битвой, и принималась, как она это называла, околдовывать его, околдовывала, робко лаская, чаще всего его босые ноги, лаская терпеливо и дотошно, и ее волновало, что она подобна коленопреклоненной рабыне возле ложа государя. Она никогда не уходила, наверняка не убедившись, что он уснул, и всегда оставляла ему короткую записочку, чтобы он нашел ее сразу по пробуждении. Эти послания, написанные неуверенным быстрым почерком, набросанные впотьмах, она оставляла на столике у изголовья.
   «Я испытываю материнскую нежность и гордость, когда ты лежишь передо мной и позволяешь себя околдовывать, как накануне, когда я массировала легкими круговыми движениями твою спину. Любимый, я едва сдерживалась, так мне хотелось броситься и покрыть тебя поцелуями. Мне иногда кажется, что ты даже не представляешь, как я люблю тебя. Спи спокойно, любовь моя».
   «Во имя неба, дорогой мой, курите завтра поменьше. Не больше двадцати штук, умоляю вас. Вместо курения лучше терзайте ваши четки. И не сердитесь на меня, если я посоветую вам все же обедать в полдень. И не ешьте одни только закуски, умоляю. Я, конечно, тщетно пытаюсь пробить лбом стену, но что еще мне сделать, чтобы мой любимый вел себя благоразумно. Спи спокойно, любовь моя».
   «Любимый, мне необходимо сказать тебе, что любовь, которую ты мне даришь, это бездонное небо, где я вижу новые звезды каждый раз, как смотрю на тебя. Никогда я не перестану открывать их, они все дальше, все выше. Спи спокойно, любовь моя».
   «Любимый, ты сделал из меня настоящую женщину. Я сбросила с себя столько лишнего и наносного и предстала пред тобой простой и цельной. Поверь мне, даже босоногая румынская крестьянка с длинными косами не смотрит на своего мужа с таким доверчивым обожанием. О, Соль, Соль, если бы ты знал, какое нежное безумие царит в сердце твоей маленькой крестьянки, твоей девочки. Спи спокойно, любовь моя».

   XLVIII

   Как-то ночью его охватило страшное желание вернуться к ней. Нет, не нужно, пусть спит, достаточно этого фото, самого прекрасного из всех. Ох, эти ноги, длинные ноги Дианы-охотницы, эти ноги бегут ему навстречу, ими движет любовь. Ох, это румынское платье с вышивками, горизонтальными на талии и внизу, вертикальными вдоль рукавов. Ох, эти руки, которые только что держали его за плечи, когда они наслаждались друг другом. Ох, эта тайна счастья, мужчина и женщина, пьющие соки друг друга. А еще ее груди под платьем, скрытые от других, предназначенные только ему. Аллилуйя, слава ее лицу, ее душе, всей ей, ее трепещущим ноздрям, ее губам, которые он терзал. Да, как только наступит утро, нужно послать курьера из отеля купить лупу, лупу с сильным увеличением, чтобы лучше рассмотреть эти губы, столь милые его губам. А что делать в ожидании утра? Спать невозможно, он слишком любил ее. Но он не мог оставаться один, он слишком любил ее. Значит, нужно поехать в Понт-Сеард к Изольде. Изольда, графиня Каньо, провозгласил он с фальшивой гордостью. Изольда, Каньо грофно, провозгласил он затем по-венгерски.
   Сидя на коленях у Изольды, он проводил пальцем по тоненьким морщинкам в уголках прекрасных глаз. Стареет дорогая моя. Ему было так хорошо возле нее, скромной и доброжелательной. Он гладил ее волосы, но губы отводил, отводил и глаза, чтобы не видеть ее грудь в вырезе пеньюара: это зрелище было ему не очень-то приятно. Ах, как бы он хотел рассказать ей про чудо по имени Ариадна, разделить с ней свою радость. Она была такая добрая, его Изольда, он знал, что, если он доверит ей тайну своего счастья, она не станет устраивать сцен, но так даже хуже. Будет взгляд, который он хорошо знал, взгляд, которым она смотрела на него, когда он признался ей про Элизабет Уонстед, взгляд нежного упрека, слегка безумный взгляд бессильной тоски, жалкая улыбка и взгляд женщины сорока пяти лет, которая не осмеливается уже показываться при ярком освещении. Нет, рассказать ей про Ариадну было бы невозможно.
   Чтобы думать об Ариадне в объятиях Изольды, он прикрыл глаза, притворился, что задремал, пока она гладила ему волосы, напевая про себя безумную колыбельную. Спи, мое счастье, бедное мое счастье, шептала она и знала, что однажды он покинет ее, знала, что состарилась, и улыбалась ему бессильной улыбкой, сознавая несчастье, которое ее ожидает, но испытывая лишь нежность к этому негоднику, который покамест еще был с ней. Она рассматривала его и была почти счастлива оттого, что он уснул, и теперь она может любить его без всяких помех с его стороны.
   Он открыл глаза, изобразил, будто только что проснулся, зевнул. «Она – дочь Миноса, она – дочь Пасифаи»[10], задумчиво продекламировал он. Люблю эти стихи. Чьи они? Расина, сказала она… «и слезы льющая на скалы Ариадна». Ах, ну да, Ариадна, конечно, лицемерно воскликнул он. Ариадна, божественная нимфа, возлюбленная Тезея. Она была очень хороша собой, эта Ариадна – стройная, девственная, но с царственным носом великих возлюбленных. Ариадна, какое чудное имя, я влюблен в него. Осторожно, она может что-то заподозрить. Тогда он невразумительно объяснил ей, что перебрал шампанского на встрече с английскими делегатами в Дононе. Да, немного пьян, сказал он ласковым, довольным голосом, думая о той, что спит сейчас в Колоньи. Она поцеловала его, и он испугался, отвел губы. У вас усталый вид, сказал она, я раздену вас, уложу и помассирую вам ноги, чтобы вы уснули, хотите?
   Сидя в изголовье кровати, она массировала ему стопы. Вытянувшись на кровати, он наблюдал за ней из-под полуприкрытых век. Гордая Изольда, графиня Каньо, ныне – жалкая массажистка и вполне этим довольствуется. Переодевшись в халат, она старательно трудилась, применяя различные техники, как настоящая профессионалка, разминала, потряхивала, терла, гладила, а потом еще растирала каждый палец на ногах. Несчастная очень гордилась своим мастерством, она даже брала уроки профессионального массажа, только бы угодить ему.
   Поглощенная своим делом, усердная прислужница, она прерывалась лишь затем, чтобы взять новую порцию талька, она массировала его и массировала, пока он, снова прикрыв глаза, представлял свою веселую, живую, солнечную Ариадну. Почувствовав укол совести, он закусил губу. Позвать ее лечь возле него, попробовать поцеловать ее в губы, чтобы она не думала, что он обращается с ней как с массажисткой? Чуть попозже, может быть. Пока как-то не хватает духу. Бедняжечка моя. Он любил ее как мать, и потому близость с ней была бы так же отвратительна, как близость с матерью. А ведь раньше он ее желал. Но теперь – сорок пять лет или чуть больше. Кожа на шее пористая, даже немного обвисшая. И груди тоже увядшие. Я хорошо массирую вас? Да, дорогая, очень хорошо. (Сказать, что великолепно? Нет, достаточно, что он ответил «очень хорошо», «великолепно» надо приберечь на потом.) Хотите, я покручу их? Да, дорогая, это будет великолепно.
   Она начала упражнение. Держа левой рукой за щиколотку, правой стала крутить обнаженную стопу, то напрягая, то расслабляя, а на губах ее играла механическая улыбка – от напряжения ли, от гордости ли, что он назвал это великолепным. Ему было стыдно, он ненавидел свою ногу и жалел прекрасное гордое лицо, сосредоточенно склоненное над этой антипатичной конечностью, совершенно идиотской конечностью с пятью дурацкими пальцами, вовсе не заслуживающей такого благоговения. Так она делала упражнение раз за разом, бедняжка, покрывшая себя позором, и ее роскошный халат был испачкан тальком. Попросить ее закончить? Но что они тогда будут делать вдвоем?
   Она подняла на него глаза – прекрасные миндалевидные глаза, чуть раскосые, добрые, ласковые. Теперь другую ногу, так? Да, дорогая моя, сказал он, довольный необязательностью этой формулировки, и даже усилил краски, добавив: «Да, любимая». Она улыбнулась ему, обрадовавшись последнему слову, более приятному ей, чем просто «дорогая». Бедненькая, она довольствуется такими крохами, вцепляется в них изо всех сил, утешается ими. Ох, если бы он мог высказать ей все слова нежности, которые рвались с его губ. Но нет, массируя в тишине его стопы, она ожидала слов любви. Она ждала, как ненавязчивый кредитор, а он не мог найти такие, чтобы звучали искренне. Ах, как просто было бы все, если бы он хотя бы желал ее. Тогда слова были бы не нужны. Он бы молча действовал, и все было бы хорошо, ничто ее так не успокаивало. Увы, он ничего не мог дать ей, кроме слов. Плохо как-то устроен мужской организм. И вот он решился, принял торжественный вид. Любимая, послушай меня. (Она остановилась, подняла голову, трогательная, как собака в ожидании кусочка сахара.) Любимая, я должен сказать тебе, что люблю тебя больше, много больше, чем прежде. Он потупился от стыда, что тронуло Изольду и убедило в его искренности. Она склонилась, поцеловала голую ногу и вновь принялась за массаж, сияя от счастья, бедная вымогательница. Ох, несчастная полагала, что делает ему приятно, терзая его ноги. Да, она сейчас счастлива, но эффект от слов длится недолго. Завтра нужно будет искать другие, еще более действенные. И кроме того, слова не заменяют всего остального, а она ждала этого проклятого остального, единственного неопровержимого доказательства. Но как возможно это остальное, когда у нее увядшая кожа на шее? Это все проклятие плоти. Да, он сам – любитель плоти.

   Она подняла глаза и спросила, о чем он думает. О тебе, Иза. А что еще скажешь? Она остановилась, взяла его за руку. Чуя приближение опасности, он вытянул ногу. Она вновь принялась за дело, но через некоторое время ее пальцы поползли к икре. Опасность. Что делать? Заговорить с ней о политике? Два часа ночи – неподходящее время для таких разговоров. Она уже массировала колено и явно стремилась выше. Как трагична эта комедия! И смешней всего, что ее сексуальная разведка морально оправданна. Она хочет точно знать, что он ее любит, хочет в этом удостовериться. Проклятый мужской организм, и благие намерения ни к чему не приводят, плевать организму на благие намерения. «А можно еще стопу, дорогая, да, стопу, это так прекрасно снимает усталость. (Что бы еще придумать, дабы ее унять? О да, роман. Конечно, это оригинальная идея для двух часов ночи, но тут уж ничего не поделаешь. Любимая, я хотел бы, чтоб ты почитала мне дальше тот роман, который читала в последний раз, было так интересно, и потом, я обожаю, когда ты мне читаешь. Ты так хорошо читаешь, добавил он в довесок.

   Держа книгу в левой руке, а стопу – в правой и продолжая разминать ее, она старалась читать как можно лучше, скрывая акцент, находя свой тон для каждого персонажа, чтобы оживить диалог. Это быстро набило ему оскомину. Попросить больше не читать? Но тогда – опасность! Этот венгерский акцент, в соединении еще и с аристократическим английским произношением, был просто невыносим. Ясно, что если бы та, другая, говорила с венгерским акцентом, ему бы это казалось восхитительным. Может, предложить ей пойти в кино? Но надо же о чем-то разговаривать во время перерыва. Да и какое кино в два часа ночи! Вот что ждало его отныне, когда он заходил к ней после обеда, поскольку вечера были предназначены для другой, которая ни о чем не догадывается, бедняжечка, вот что ждет его: ходить с ней в кино, занимать перерывы обязательными разговорами, терпеть массаж ног, слушать романы, мучительно искать новые слова любви, тосковать оттого, что не может больше желать ее, и постоянно ощущать ее ожидание, ее смиренное и безмолвное присутствие в его жизни. И он будет при этом мучиться чувством вины и постоянно чувствовать острую жалость. Жалость оттого, что она пела ему свои венгерские песни, одни и те же, и он уже знал их наизусть. Жалость, когда в пять часов дня она приказывала служанке принести чаю, предлагая ему этот чай с забавной наивной надеждой, с неистребимым оптимизмом, как будто чай мог бы волшебным образом влить жизнь в эту смерть, которую она упорно не хотела замечать. Ее несчастная абсурдная вера в чудо чая, выпитого вдвоем – «беседуя», как она говорила. Но о чем беседовать? Он и так все о ней знал. Знал, что она любила читать романы аглийских писательниц, мечтательные, благопристойные, изысканные, вялые, медленные, прелестные, занудные, короче, романы для буржуазии, upper middle class’а. Знал еще, что она любит кучу всяких малоизвестных цветов и Баха, который был не Иоганном Себастьяном, а каким-то роботом.
   Теперь другую ногу, дорогая. Да, она добрая, нежная, но скучная и бездарная. О, его Ариадна, всегда такая веселая, неожиданная, немного сумасшедшая. Как она вчера сказала о курах: надутые, подозрительные сплетницы, мечтающие о пожизненной ренте. А ее описание раненого лягушонка, которого она выхаживала в подвале. Он припомнил все, что она сказала об этом лягушонке: его прекрасные, филигранные, золотистые глаза, его славный взгляд, робкий и доверчивый, каким он был благодарным, когда она с ним разговоривала, каким милым, когда ел, помогая себе пальчиками. И потом она заговорила с ним о пении лягушек и сказала, что это песнь, проникнутая подлинной тоской, что это крик души. А когда она заметила воробья, усевшегося на громоотвод виллы и чирикающего во все горло, она сказала, что он созывал своих друзей, сообщая им, что этот громоотвод удобный, как диван. А какие жаркие ее поцелуи. А эта чтица, чуть он ее из жалости коснется, сразу глаза Мадонны. К тому же он узнал, что она ходила в институт красоты на какую-то чистку лица. Что это еще может быть за чистка? Это, наверное, когда выдавливают таких маленьких червячков из каждой поры. О, Ариадна, ее чистые щеки, о, изгиб ее губ, и никакой помады, не то что у этой, которая терзает его ноги руками с накрашенными ногтями, эти ногти – как когти, как окровавленные когти. О, Ариадна, как по-детски она расцветает, когда он восхваляет ее красоту, она сразу строго складывает губы, будто ее собираются фотографировать. А в тот день, когда она приготовила щавелевый суп, как ей нравилось кормить его. И недавно после обеда, когда он прискакал на лошади, она была так обрадована этим неожиданным визитом, так счастлива, она бежала навстречу ему с такой невероятно сияющей улыбкой, что это выглядело даже комично, такая эта улыбка была широкая и радостная, что он рассмеялся, улыбка ребенка или неуклюжего гения, который не умеет держать себя в руках и сохранять достойный вид. Когда уже она перестанет терзать его стопы?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 [47] 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация