А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Любовь властелина" (страница 25)

   – Это замечательно, мадам.
   – Надо было видеть учтивость и остроумие Диди, который разговаривал с мадам Канакис, он называл ее мадамочка, с элегантностью светского человека, с такой обходительностью. В любом случае я очень довольна, мой ужин спасен, а то меня аж тошнило от мысли, что все эти изысканные яства придется есть нам самим, особенно черную икру. И потом, можно будет использовать карточки с напечатанным меню. После этого Адриан позвонил Рассетам, но никто не подошел к телефону – ну, просто тайна, покрытая мраком ночи. Он мне только что звонил из Дворца, потому что всегда держит свою Мамулю в курсе всех дел, ну вот он мне позвонил и сказал, что многократно перезванивал Рассетам, но никто не подходил, я думаю, они в отъезде, где-нибудь путешествуют, это, конечно, жаль, ведь мадам – дочь вице-президента Красного Креста.
   – Международного Комитета Красного Креста, – уточнил месье Дэм.
   – Это в самом деле очень печально, – сказала Ариадна.
   – Тем более нам есть чем угостить, и все самого лучшего качества. Придется предложить им по две порции икры, поскольку ее нельзя долго хранить.
   – Это прекрасная идея, – сказала Ариадна.
   – С одной стороны, это довольно расточительно, если принять во внимание цену икры, но все же лучше, чем она пропадет, так мы хоть сделаем людей счастливыми, вы не находите, Ариадна?
   – Это в самом деле очень правильно. Могу ли я сделать еще какие-нибудь покупки для вас, мадам?
   – Ну, что ж, вы можете привезти мне фунт английского листового чаю, и столько же кофе, но только колумбийского.
   – Он крепче, чем бразильский, – добавил месье Дэм.
   – С удовольствием, мадам.
   – Большое спасибо, Ариадна, – сказала мадам Дэм и в порыве чувств схватила невестку за руки и поглядела на нее проникновенным взором. – Купите мне еще пачку «Пальмины», это гораздо полезнее, чем обычное масло.
   Ариадна поинтересовалась, не сможет ли она оказать ей еще какую-нибудь услугу, и мадам Дэм попросила, если это ее, конечно, не затруднит, зайти в бюро утерянных вещей и отнести туда связку английских булавок, которую она позавчера нашла в трамвае, там их было две дюжины, совершенно новых, наверно, какая-нибудь бедная женщина из народа потеряла их и теперь мучается. Ариадна сказала, что такое поручение ее нисколько не затруднит, она все равно проедет через Бург-де-Фур, поскольку хотела записаться на курсы кулинарии. Мадам Дэм взяла это на заметку и одарила невестку мимолетной улыбкой.
   – В таком случае, может быть, вы будете так любезны, что заедете к мадам Репла, моей знакомой по кружку кройки и шитья, которая живет как раз в Бург-де-Фур, и скажете ей, что я ее обманула, вот ужас-то, причем не нарочно, конечно, но все равно меня это гнетет, и я хотела бы сбросить этот груз с души, а то я, может быть, и от этого так плохо сплю. Я сказала ей, что Сен-Жан д’Ольф имеет высоту девятьсот сорок метров. А вчера вечером проверила и обнаружила, что ошиблась на сто метров! Высота Сен-Жан д’Ольф восемьсот сорок метров! Скажете ей об этом?
   – Охотно, мадам.
   – Спасибо, дорогуша, спасибо. Видите ли, я не могу жить во лжи. Например, если я пишу письмо друзьям, я не могу передать привет от Ипполита, не спросив его позволения. А если вдруг его нет дома, я не передаю привет, даже если это его лучшие друзья! Правда прежде всего, и в большом, и в малом! Спасибо, еще раз огромное спасибо, дорогая, – улыбнулась мадам Дэм; стекла ее очков излучали любовь.
   Ее невестка вышла, она посмотрела на мужа, который сделал нейтральное лицо – ни «за», ни «против». Но в душе он ликовал, он был безмерно горд за свою любимую Ариадну. Но все равно надо держать ухо востро, осторожность не помешает.
   – Что ты обо всем этом думаешь? – спросила мадам Дэм.
   – Ну, я думаю, пожалуй, что…
   – Ладно, допустим, что это так и будет продолжаться. Для меня главное подтолкнуть ее к вере. Ты заметил, рецепт этого своего пирога она нашла в религиозном журнале, я вот думаю – в каком, но все равно это хороший знак. Помнишь, она спрашивала у меня про маленькую комнатку внизу, хотела сделать там маленькую гостиную с пианино и всякое такое. Я не разрешила, потому что эта комнатушка – просто клад, я хотела сделать там чуланчик, но, тем не менее, я откажусь от этой идеи. Скажу ей сегодня за обедом, что она может получить ее в свое распоряжение. Ох, это для меня немалая утрата, но, мне кажется, сделав это, я буду счастлива, что пожертвовала собой.

   XXIV

   Дядюшке Салтиелю было очень стыдно – до сих пор он еще не успел вознести утреннюю молитву. Наскоро помыв руки, он пропел три хвалы, затем покрыл голову ритуальным платком и затянул положенные стихи псалма XXXVI. Он уже собирался надеть филактерии, как дверь с шумом распахнулась и на пороге появился Проглот, стуча альпинистскими шипами на ботинках.
   – Мой собрат и кузен, – сказал он, – вот я предстал пред тобой, чтобы донести до твоего слуха разумные слова, предназначенные тебе и никому более. Итак, я начну. Мой преданный друг, товарищ моей юности в радости и горе, скажи, доколь будет длиться эта мука?
   – Какая мука? – спокойно спросил Салтиель, аккуратно складывая свой ритуальный платок.
   – Приготовься внимать моим словам, и я расскажу тебе! Так вот, небесными путями перебравшись из Лондона в Женеву, мы оказались в этом славном городе тридцать первого мая на самой заре, а сегодня уже вторник, пятый день июня. Я правильно говорю? Возражений нет?
   Принято. То бишь мы в Женеве уже пять дней, а я еще ни разу не видел твоего досточтимого господина племянника! Ты-то его эгоистично видишь ежедневно и не посвящаешь нас в тайну ваших встреч, очевидно находя в этом какое-то легкодостижимое преимущество для себя. Ты всего лишь удосужился прийти сегодня ночью и разбудить меня, прервав мой сон, невинный, как у младенца, чтобы с сатанинским коварством известить меня, как восхитительно ты провел время с вышеуказанным господином, и сообщить мне вдобавок в нескольких словах, краткость которых ранила мою душу, что он нанесет нам визит сегодня в десять часов в этой таверне, слово происходит от итальянского «taverna». Без горечи и обиды, имея привычку прощать оскорбления, подавив в душе львиный рык возмущения и гиений вопль зависти, я довольствовался скромной чистосердечной улыбкой, предавшись непредвзятой радости по поводу визита твоего племянника, который кроме всего прочего, и мне не чужой по крови! Я ждал в нетерпении с самого восхода солнца…
   – Почему это с восхода, если он сказал в десять часов?
   – Такая уж у меня страстная, нетерпеливая натура! И что теперь уже половина одиннадцатого, и ни краешка ноготка никакого племянника! И так проходят дни, в печали и бездействии! Так не может дальше продолжаться, я умираю от тоски в такой атмосфэре! С момента, как я приехал в эту вашу Женеву, что совершил я грандиозного, выдающегося, достойного памяти грядущих поколений? Ничего, друг мой, ничего, кроме того, что оставил красиво написанную от руки визитку у этого невежи, ректора Женевского университета, невоспитанного и недостойного человека, который меня-таки даже не поблагодарил! В общем, жизнь моя утекает по капле в этом городе вечного ожидания и глупых чаек с их пронзительными ревнивыми криками. Уже пять дней, друг мой, я веду жизнь, лишенную смысла, лишенную поэзии, лишенную идеалов. Я хожу взад-вперед в унынии и отупении и разглядываю витрины, а еще я ем и сплю! Короче говоря, совершенно растительное существование, без приключений, без идей, без ярких событий и неожиданных открытий, без какого-либо действия! И как следствие, с наступлением вечера, не зная, чем заняться, не радуясь никаким удачам, бледный, с потухшим взором, я горестно ложусь спать рано-рано, как только стемнеет, как только вдовий покров ночи начинает спускаться на землю! И ты-таки называешь это жизнью? Короче, твой племянник пренебрегает нами, и у меня от этого все поджилки трясутся. Он обещал, он не сдержал слово, и я сужу его по всей строгостью! Ему не хватает фамильной гордости, вот тебе мое мнение! Что ты на это можешь ответить?
   – Наглец, тебе ль судить его? У тебя что, есть грамоты, ты облачен ответственностью?
   – Я бывший ректор!
   – И коновал! Ты не понимаешь, что ли, что у него наверняка образовалось какое-нибудь дело мирового значения, которое непременно надо решить сегодня утром! Не хватает чувства семейственности, вот уж впрямь! А три сотни золотых наполеондоров, невыразимо тяжелых, которые он заставил меня принять сегодня вечером, чтобы разделить между нами пятерыми, о чем я незамедлительно сообщил тебе, как только вернулся в отель, и ты тут же захотел получить свою долю, о скупец, о всепожирающий лев!
   – Я сделал это, чтобы скромно и невинно положить их под подушку и слышать во сне их волшебную музыку!
   – Не хватает фамильной гордости, вот уж впрямь! Шестьдесят золотых наполеондоров, деньги, имеющие хождение в Швейцарии!
   – Имеющие хождение и дарящие свободу, я согласен! Но что мне наполеондоры и их радость, если я не могу действовать, созидать и вызывать восхищение! Все, что мне нужно – это жизнь бурная, богатая событиями, спорами и военными хитростями. То есть короткая жизнь, перед тем как наступит долгая смерть! Будь благоразумным, о, Салтиель, и пойми мою печаль. Мы в Женеве, городе шикарных приемов, а я не был ни на одном! Значит, твой племянник намерен держать меня в золотой клетке и довести до злокачественной анемии? Я больше не могу, я впустую выпускаю пар и буксую на месте, и эта инертная жизнь меня превращает в сушеную водоросль!
   – И каков же вывод из твоих слов, о говорун?
   – Что мы все идиоты, за исключением меня! И что, если он не придет к нам, мы пойдем к нему, в его Дворец Наций!
   – Нет, он обозлится, если мы придем без предупреждения. Я сейчас поговорю с ним по электрической связи и напомню ему, что мы его ждем.
   – Но какая-такая нам радость, если он придет сюда? – простонал Проглот, выдав свои сокровенные мысли. – Нам же хочется видеть его среди министров и послов, и наша душа запоет, потому что ей нужны министры и послы, одним словом, знаменитости и оживленные беседы с вышеуказанными знаменитостями! Вперед, Салтиель, двинемся навстречу опасной жизни, полной приключений, отправимся нанести ему визит в это изысканное место, где собираются сильные мира сего. Заострим сердце мужеством! Поставим его перед фактом! Между прочим, мой дедушка был двоюродным братом его дедушки! И к тому же, мой дорогой, там есть очень жирные вакансии в этой Лиге Наций, это шанс! Кто знает, что приготовит нам судьба, если мы туда отправимся сегодня? Может, там меня ждет знакомство и дружба с лордом Бэлфуром! Кстати, я читал в местной газете, что парижский граф, наследник сорока королей, которые на протяжении веков правили Францией, находится сейчас в Женеве! И именно сейчас он вполне может быть во Дворце Наций, и я жажду познакомиться с ним и завоевать его симпатию несколькими заявлениями роялистского толка, потому что я хочу принять меры предосторожности на случай, если во Франции вновь установится монархия! Поверь мне, Салтиель, твой племянник будет счастлив так неожиданно повидаться с нами, и с уст его слетят крики ликования, даю слово! Вперед, Салтиель, насладимся обществом твоего племянника и увидим его при исполнении его важных обязанностей, чтобы твоя грудь надулась от гордости и моя заодно!
   Он так говорил еще долго, и бедный Салтиель позволил себя убедить, поскольку он был стар, ослаб под тяжестью своих семидесяти пяти лет и к тому же любил внука. Он встал на дрожащих, подгибающихся ногах, и сияющий Проглот распахнул дверь и громоподобно призвал Соломона и Михаэля, которые в коридоре ожидали результата переговоров.
   – Полундра, приготовиться к светской жизни, господа! – закричал он. – На повестке дня визит к Его Превосходительству! В пышных парадных одеждах, обязателен шикарный вечерний костюм. Не посрамим нашего родного острова и потрясем роскошью наших туалетов всех этих гоев! Для этого, дорогие мои, не жалейте наполеондоров, которые дядюшка передал нам от нашего щедрого родственника! Кто не сумеет одеться сногсшибательно, не будет допущен до созерцания министров и послов! Так я сказал! Что касается меня, с помощью этих наполеондоров в кармане, пока не закрылись шикарные дорогие магазины, я побегу приобретать новую экипировку, всякие изящные аксессуары и безделушки, все самое дорогое и буду расплачиваться щедро и открыто, принимая любую цену с достойным безразличием, хоть бы и до небес! Вперед, мои любимые, последуйте моему примеру!
   В два часа дня в своей комнате Проглот, уперев руку в бок, любовался собой в маленькое зеркальце. Новый фрак с шелковыми лацканами. Накрахмаленная рубашка. Галстук лавальер в горошек, выглядящий несколько дилетантски. Ввиду жары – на голове панама. Пляжные туфли – по причине больных суставов. Теннисная ракетка и клюшка для гольфа, чтобы выглядеть английским дипломатом. Гардения в бутоньерке. Лорнет эрудита, увенчанный черной ленточкой, которую он галантно покусывал своими длинными зубами. И – главный сюрприз, который он будет держать про запас в заднем кармане и достанет непосредственно перед встречей с господином Солалем. Да, более благоразумно будет славного Салтиеля поставить перед фактом, а то ведь он такой придира.
   Некоторое время спустя вошли Мататиас и Михаэль. Последний не сменил своего облачения служки в синагоге: шитый золотом жилет, украшенный шашечками и сутажом, гофрированная фустанелла, туфли без задников с загнутыми носами, украшенные красными помпонами, широкий пояс, из-за которого торчали рукоятки двух старинных пистолетов с золотыми насечками. Проглот одобрил его амуницию. Очень хорошо, Михаэля примут за его адъютанта. Что касается Мататиаса, он ограничился тем, что снял лампасы со свой формы сотрудника похоронного бюро (он получил ее от одного из должников, наследника служащего конторы ритуальных услуг) и к тому же надел кубинский котелок, найденный в самолете Лондон–Женева. Как-то бесцветно выглядит Мататиас, подумал Проглот, но это, может, и хорошо, я буду лучше выглядеть на его фоне. Оба кузена удивились, как сияет, отбрасывая черные блики, его раздвоенная борода, и он объяснил, что не нашел своего бриллиантина и решил заменить его сапожной ваксой, и получилось очень даже неплохо.
   Между тем вошел покрасневший Соломон, в костюме из магазина «Чудо-ребенок». Поскольку ему не удалось подобрать ничего подходящего на свой малюсенький рост, он решил приобрести костюм для первого причастия, который находчивый – или же насмешливый – продавец тут же ему посоветовал. Он был особенно горд нарукавной повязкой с шелковой бахромой, не имея никакого представления о ее религиозном характере, как, впрочем, и остальные Доблестные. Он гордился также маленьким пиджачком а-ля Итон, без фалд, который Проглот тут же окрестил «полуперденчик».
   Наконец вошел Салтиель, и Проглот с радостью отметил, что он так и остался в своем ореховом рединготе. Вот и прекрасно, он один будет блистать, один будет на высоте, будет выглядеть подлинным европейцем, и все принимут его за главу делегации. Наполеоновским взором Салтиель оглядел своих кузенов. Только Михаэль удостоился похвалы.
   – Соломон, сними эту повязку, которая вовсе ни к чему. Мататиас, иди с непокрытой головой, если у тебя нет головного убора. А ты, Проглот, к чему этот маскарад? Ну фрак, ладно, можно оставить. Но от остальных мерзостей, пожалуйста, избавь. А не то я устрою, что тебя вообще не примут.
   Тон был таков, что Проглот вынужденно послушался. Теннисная ракетка, клюшка для гольфа, панама и пляжные тапочки были заменены соответственно на портфель тонкого сафьяна, тросточку с золоченым набалдашником, серый цилиндр и лаковые лодочки – все эти аксессуары пришлось срочно бежать и покупать, поскольку дядюшка был неумолим. Но касательно галстука лавальер, гардении и лорнета Проглот держался насмерть, кричал о тирании, стенал, что его хотят обесчестить. Чтобы восстановить мир, Салтиель уступил.
   – Вперед, к наслаждениям жизни среди власть имущих! – закричал Проглот.

   Фиакр остановился перед главным входом во Дворец Наций, и Проглот спустился первым. Швырнув луидор в голову извозчику, он вошел, сопровождаемый другими Доблестными, в огромный холл, пустынный в этот послеобеденный час, и быстро направился в туалет. К ужасу всех кузенов, он через некоторое время вышел оттуда, и на груди его красовалась лента ордена Почетного легиона. Чтобы предупредить любые возражения, прежде всего он поспешил нейтрализовать Салтиеля.
   – Это уже свершившийся факт, друг мой! Поздно негодовать! Ты же не станешь устраивать скандал прямо здесь и ниспровергать мое могущество! К тому же этот знак отличия не только вполне заслуженный, но и к тому же настоящий, купленный в самом Париже, и очень даже дорого, в специальном магазине, в который я тайно заходил перед нашим отъездом в Марсель. Так что ни слова и вперед, господа, те, кто любит меня, за мной! Пусть моя красная лента ведет вас, как знамя!
   На первом этаже Солнье поспешно вскочил, ослепленный сиянием ордена и к тому же попривыкший к экзотическому виду всякой заморской фауны. Президент, глава какого-нибудь маленького южноамериканского государства, подумал он, хотя его и несколько смутил синий в белый горошек галстук лавальер и странные костюмы свиты. Но орден на груди – а вдруг и впрямь важная птица – определили его дальнейшее поведение. Он кисло улыбнулся и стал ждать дальнейших представлений.
   – Делегация, – объяснил Проглот, поигрывая тросточкой с золоченым набалдашником. – Переговоры с господином Солалем!
   – Ваше сиятельство ожидают, я полагаю, господин президент. – (Вместо ответа крестоносец изобразил презрительную улыбку и крутанул тросточку в обратную сторону.) – Как мне вас представить, господин президент?
   – Инкогнито. Политическая тайна и секретные переговоры. Тебе будет достаточно, о лакей, передать ему пароль – Кефалония. Давай беги! – велел он швейцару, который поспешил исполнить приказание.
   Вернувшись, запыхавшийся Солнье сообщил господину президенту, что господин заместитель Генерального секретаря сейчас на конференции с господином Леоном Блюмом и он просит господина президента и сопровождающих его господ немного подождать. Он проводил странную компанию в маленькую гостиную, приготовленную для особо важных гостей.
   – Знайте, дорогой мой, что я-таки не стану ждать больше пяти минут, – сказал ему Проглот. – Это правило, которым я всегда руководствуюсь в своей политической жизни. Предупреди об этом тех, кого следует фактически и по праву.
   Не успела дверь закрыться, Салтиель поднял указующий перст и велел немедленно снять лживый орден. «Немедленно, презренный!» Проглот ухмыльнулся, но послушался, подозревая, что влиятельному племяннику не особенно понравится эта лента, которая к тому же уже сыграла свою роль. И потом, ведь возможны осложнения с этим Леоном Блюмом, с которым они могут случайно столкнуться и который, как президент Совета, наверняка должен знать наперечет всех кавалеров ордена Почетного легиона. Он стащил с себя ленту, молитвенно облобызал ее, положил в карман и сел, искоса взглянув на Салтиеля.
   – А теперь, господа, – сказал тот, – пусть вашим девизом отныне станет сдержанность и хорошее воспитание, поскольку за этой обитой кожей дверью два великих ума обсуждают решения на благо человечества. Соответственно, чтобы я слышал, как муха пролетит, даже самая малюсенькая!
   Доблестных впечатлила пышность убранства гостиной, и они сидели тихо как мыши. Соломон сложил ручки, чтобы показать, как он хорошо воспитан. Михаэль чистил ногти кончиком одного из ножей и даже не возразил, когда молчаливый Салтиель вырвал у него изо рта сигарету, едва он изготовился курить. Маттатиас оглядывал мебель, щупал ковер и производил в уме вычисления.
   В полной тишине Салтиель улыбнулся. Может быть, Соль представит его господину Блюму. В этом случае, если обстановка будет благоприятной, он спросит его, не кажется ли ему, что рабочие во Франции как-то слишком часто бастуют. И даже, может быть, он посоветует господину Блюму не оставаться слишком долго на посту главы кабинета министров, чтобы не вызывать зависть конкурентов. В политике евреи должны держаться несколько в тени, это более благоразумно. Министр – да, но первый министр – это уж как-то слишком. Потом мы лучше наверстаем в земле Израильской, с Божьей помощью. В любом случае, он скоро увидит Соля в его роскошном кабинете, и, кто знает, может быть, Соль отдаст пару распоряжений по телефону перед лицом восхищенных кузенов. Он оглядел их с нежной, ласковой улыбкой, ожидая радостной вести – можно заходить. И кто знает, может быть, Соль поцелует ему руку, а остальные будут пораженно глядеть на это. Так он мечтал, пока Соломон складывал стихи, чтобы немедленно прочесть, и пока Проглот, поутративший уверенности в себе после снятия ордена, многократно пытался подавить нервный зевок, заканчивая попытку на самой высокой ноте.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 [25] 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация