А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Загадка о морском пейзаже" (страница 5)

   – Это плачет моя душа при виде человеческого безумия.
   – Тогда снимите с головы дурацкий колпак! – растерялся от непонятного ему ответа и оттого перешел на повышенный тон простоватый служака. На всякий случай пристав строго предупредил снисходительно улыбающегося ему насмешника.
   – Учтите: за оскорбление полицейских чиновников при исполнении ими служебных обязанностей полагается до двух месяцев тюремного заключения.
   Бурлак-Заволжский с удовольствием процитировал на это:

Кто сделался шутом,
Отмечен колпаком,
А если ты дурак,
Заметно все и так.

   Обалдев от такой наглости, заслуженный ветеран на несколько секунд остолбенел, а потом схватился за шашку:
   – Что-о-о!!! Меня дураком называть?! Да я вас в капусту!!!
   Распоряжающийся обыском ротмистр Гарин поспешил вмешаться:
   – Не принимайте на свой счет, Гаврила Никитич. Это он шута из «Короля Лира» цитирует.
   – Какого еще Лира? – взволнованно пыхтел потрясенный полицейский пристав, которого даже отпетые уголовники уважительно называли по имени-отчеству. – Кто автор?
   – Так Шекспир Уильям Иванович[7], – с издевкой подсказал со своего места хулиган в колпаке. – Вон его произведения в книжном шкафу притаились. Можете и их приобщить к делу, как не одобренные цензурой.
   Гарин взял под руку багрового от гнева пристава и повел в другую комнату:
   – Пусть господин артист самовыражается на здоровье. Так он демонстрирует нам свой протест против творящегося здесь, по его мнению, полицейского произвола! Это его право.
   Художник разочарованно пожал плечами, презрительно фыркнул и выдал уже в адрес интеллигента в синей жандармской форме:

Дурные времена!
С ума сошла страна.
Видать, конец времен.
Когда дурак умен.

   Гарин не обиделся, даже шутливо поаплодировал чтецу классики, заметив только, что, конечно, понимает тех, кто утверждает, что революция – это наивысшая форма искусства. Но когда творец переходит от художественных форм протеста против существующего положения вещей к изготовлению «адских машинок», он из пророка новой эстетики превращается в обыкновенного душегубца и уголовника. А этими господами занимается уже не критика, а полиция и суд.
   – О чем это вы? – закинул нога на ногу Бурлак-Заволжский.
   Жандармский ротмистр охотно пояснил:
   – О публичном призыве учиться делать бомбы на собственных кухнях и обязательно нашпиговывать их гвоздями, чтобы, цитирую, «жертв среди городовых, солдат и прочих царской сволочи было побольше». И сказано это было третьего дня в известном вам литературном кафе при большом количестве свидетелей.
   Художник неприязненно передернул плечами:
   – Не думал, что среди тамошней публики окажутся шавки, лакающие из полицейской миски.
* * *
   Тут Гарин заметил Вильмонта и направился к нему. У ротмистра была внешность типичного военного: это был высокий человек с резкими, но красивыми чертами лица и почти мечтательными темными глазами. Он был щеголь и большой англоман в одежде (вне службы Гарин носил костюмы только из лондонских магазинов, на которые тратил большую часть своего жалованья). Форма его была великолепно подогнана по фигуре, на безупречных перчатках ни единой складочки; обувь начищена до блеска. Как и Вильмонт, ротмистр тоже поступил в жандармы из гусар. В память об этом он носил с голубой жандармской формой высокие гусарские сапоги с вырезанным верхом и розеткой спереди.
   Они были знакомы и симпатизировали друг другу. Многие поступки Гарина были продиктованы исповедуемыми им принципами рыцарской чести. Несколько раз Вильмонт оказывал ротмистру серьезные услуги по службе. А однажды выручил «своего брата – гусара» деньгами, когда ухаживающий за девушкой из аристократической семьи и не имеющий иного источника дохода, кроме довольно скромного жалованья, Гарин находился в стесненных финансовых обстоятельствах. Поэтому ротмистр был рад оказать Вильмонту ответную услугу. В этом намерении его даже не мог остановить негласный приказ начальства всячески бойкотировать Вильмонта.
   Первым делом Гарин показал Анри обнаруженный при обыске солидный запас запрещенной литературы. Также в квартире было найдено полдюжины паспортных бланков. Они пока не были заполнены. На большом обеденном столе стояли коробки с фирменными пистолетными патронами. Это были необычные патроны. Они явно предназначались для совершения покушений. Пули имели крестообразный распил. Это было сделано для того, чтобы при соприкосновении с целью они изменяли траекторию дальнейшего движения за счет смещения центра тяжести. Такая пуля могла войти человеку в плечо и выйти у него в паху, превратив по пути в кровавое месиво все внутренности и кости. Вдобавок некоторые пули были еще и отравлены.
   Странно было все это видеть здесь – в квартире, принадлежащей человеку искусства. Анри, которому впервые приходилось иметь дело с преступником из творческой среды, поделился своим удивлением с товарищем.
   – Ничего странного, – усмехнулся Гарин. – У художников тоже есть свои террористы. – Они живут скандалом.
   В это время они были в другой комнате, чтобы находящийся в гостиной подозреваемый не мог слышать их разговора. Гарин хорошо знал мир богемы и рассказал сослуживцу немало интересного о хозяине квартиры. Оказывается, тот в свое время с золотой медалью окончил Академию художеств, что давало право на заграничную стажировку. Правда, уже тогда в его поведении отчетливо проявлялись симптомы грозной болезни. Над своим первым серьезным полотном «Падший ангел» он работал «запойно» по семнадцать часов в сутки. Но и после размещения картины на ежегодной академической выставке молодого художника не покидало творческое беспокойство. Каждое утро юноша являлся в зал с кистями, чтобы вносить все новые и новые правки в лицо ангела. В результате оно становилось все страшнее и страшнее – ангел буквально на глазах превращался в демона. В результате, перед тем как отправиться в заграничное турне, художник несколько недель провел в больнице для душевнобольных.
   А потом была Европа: Вена, Берлин, Рим, Флоренция. Четыре года стипендиат путешествовал, набираясь впечатлений. В Париже он посещал выставки только входивших тогда в моду импрессионистов, и даже одно время сам увлекался светом и колоритом новой живописи. В Венеции молодой художник увидел работы своего любимого Веронезе. Он восхищался барбизонцами. Но со временем поиски своего собственного пути в искусстве и прогрессирующая душевная болезнь превратили подающего большие надежды любимца академической профессуры и состоятельных коллекционеров в яростного противника любой «правильной» живописи и опасного скандалиста.
   Гарин с юмором поведал коллеге, что, когда они три часа тому назад пришли делать обыск, хозяин квартиры сам открыл им дверь. Из одежды тогда на нем был только золотой венок. Окинув оценивающим взглядом незваных гостей, «венценосный Адам» заявил: «Если среди вас есть любители красивенькой благопристойной мазни, то имейте в виду – “академисты” никогда не переступят порог обители авангарда и анархии!»
   Ротмистр хохотал, вспоминая этот забавный эпизод:
   – Явившийся со мной участковый пристав при виде голого мужика и слове «анархия» сперва опешил, а потом схватился за кобуру. Я буквально повис у него на руке, чтобы господин художник не схлопотал пулю между глаз за попытку оказать сопротивление полиции. Мне тут на каждом шагу приходится играть роль миротворца-искусствоведа, иначе мои люди просто линчуют этого авангардиста-якобинца, не дожидаясь суда!
   По словам Гарина, передвижников[8] Бурлак-Заволжский тоже презирал, называя их ремесленниками и тоже причисляя к презренной клике традиционалистов. Даже с идейными сторонниками по символизму и прочим новаторским течениям в живописи, с которыми он совместно издавал журнал «Бескровное убийство», этот скандалист регулярно затевал публичные ссоры вплоть до рукоприкладства.
   Показав все найденное при обыске коллеге и введя его в курс дела, Гарин вернулся к исполнению своих служебных обязанностей. А Вильмонт решил осмотреть остальную квартиру. По пути он сделал замечание едва заглянувшему под массивный диван полицейскому агенту в щеголеватом клетчатом костюме:
   – А если там под плинтусом тайник? – с укором сказал Вильмонт чистоплюю, заботящемуся о чистоте своих брюк больше, чем об интересах дела. Чтобы показать, как следует работать, Анри сам тщательно исследовал поддиванное пространство. Ничего интересного ему найти не удалось, да и пыль пришлось с себя долго стряхивать, но это была недорогая цена за ощущение себя профессионалом. В их отряде халтурщик, как этот пижон, не продержался бы и дня.
   В одной из комнат квартиры была устроена мастерская. Когда Вильмонт вошел сюда, его встретил резкий запах красок и скипидара. Обстановка в мастерской была самая спартанская: из мебели здесь было только несколько перепачканных краской, плетеных стульев да измызганный павловский стол на гнутых ножках. На нем медный чайник, два стакана в массивных железных подстаканниках с недопитым чаем, а может, и коньяком, на газете засохшие кусочки нарезанного хлеба и колбасы. И повсюду в беспорядке валялись кисти, палитры, запыленные холсты и подрамники, папки, литографические прессы, инструменты для вырезания гравюр, старые афиши, газеты и журналы, обрывки разноцветной ткани, консервные банки и прочий художественный и нехудожественный хлам. Похоже, убирались здесь редко. Видно было также, что, занятый лишь творчеством, мастер не обращал ни малейшего внимания на окружающий хаос, или же он был ему даже необходим для вхождения в творческое состояние.
   Вильмонт не знал, что в последнее время Бурлак-Заволжский увлекся «эстетикой мусора». Из отбросов большого города он намеревался построить огромную скульптуру и явить ее миру как новое слово в искусстве. А пока он накапливал необходимый материал, регулярно посещая городские помойки.
* * *
   В центре комнаты возле окна на мольберте был укреплен холст с недописанной картиной. Совсем не разбирающийся в авангардной живописи, Вильмонт так и не понял, что хотел изобразить автор. Анри пытался рассматривать странное нагромождение разноцветных геометрических фигур под разными ракурсами, и каждый раз ему виделось что-то новое – то странная рыба с двумя круглыми глазами на боку и причудливыми плавниками на горбатой спине, то фантастическая летающая машина из далекого будущего, снабженная фарами, бантиком-пропеллером над кабиной и диковинными многоугольными крыльями.
   И таких картин вокруг было немало. Одни из них висели на стенах, другие же просто стояли на полу, прислоненные к стене. Стараясь не наступить на разбросанные по полу, выдавленные тюбики, Вильмонт переходил от одной картины к другой.
   Неожиданно для себя он наткнулся на серию морских пейзажей. На первый взгляд в них не было ничего особенного. Автору явно было далеко до Айвазовского и других знаменитых маринистов. Но на фоне доминирующего в этих стенах авангарда само присутствие в мастерской картин, написанных в совершенно реалистичной манере, уже само по себе вызывало удивление и любопытство.
   «Крамольные» картины «таились» в дальнем углу мастерской за какими-то ящиками. Можно было подумать, что «безудержный» революционер от живописи стесняется или даже стыдится того, что тайно пописывает в традиционной манере, и потому нарочно спрятал эти свои работы подальше от чужих глаз.
   Написаны эти работы были в различных техниках: кистью и маслом, карандашом, углем – на классических холстах, натянутых на подрамники, картоне и просто на плотной бумаге. Некоторые из них представляли собой лишь беглые наброски, другие же являлись тщательно проработанными до малейших деталей, законченными произведениями. Несколькими акварелями Вильмонт, пожалуй, даже украсил бы свою комнату. Впрочем, возникший мимолетный интерес к найденным картинам ненадолго задержал Вильмонта в мастерской. В этой квартире у него имелись более важные дела, чем смакование красот суровой северной природы.
   Когда Анри вернулся обратно в гостиную, то своего приятеля ротмистра он здесь уже не застал. Гарин отправился в расположенное через улицу кафе.
   В его отсутствие полицейский пристав показал Вильмонту только что обнаруженный в личных вещах хозяина квартиры блокнот. Подозрение полиции вызвали загадочные записи на нескольких его страницах.
   – Тут что-то важное, – тыча пальцем в записи, уверенно сообщил пристав. – Это же шифр!
   С разрешения полицейского Анри взял блокнот и некоторое время задумчиво рассматривал бессмысленные для непосвященного читателя комбинации цифр и букв. «Для меня это такая же абстракция, – говорил себе Вильмонт, исподволь поглядывая на развалившегося на диване художника, – как некоторые творения этого оригинала в турецких штанах. Но тот, для кого эти «иероглифы» предназначены, конечно же легко поймет заложенный в них конкретный смысл».
   Перед глазами сыщика на мгновение возникло странное существо на только что виденной им недописанной картине. Оно могло оказаться красивой женщиной или монстром, слоном или бабочкой, да чем угодно! Вильмонт с сожалением и завистью подумал о том, что, в отличие от художников, умеющих вглядываться в жизнь, большинство обычных людей, к которым он причислял и себя, похоже, обречены не замечать многого интересного и оригинального, скользя по знакомым вещам скучающим взглядом. И все из-за чертовой невнимательности и привычки мыслить схемами и стереотипами.
   Капитану вспомнилась одна из древних заповедей искусства разведки, гласящая, что «многое вокруг совсем не то, чем кажется на первый поверхностный взгляд – все дело в угле зрения».
   Странное чувство, что он стоит на пороге важного открытия, охватило сыщика. Чем-то простенькие морские акварели зацепили его. Вильмонт понял это только теперь. Во всяком случае, он точно уже где-то видел стремительный силуэт большой яхты, которая встречалась на многих из тех картин и акварелей.
   – Послушайте, – обратился к художнику жандарм, – не ездили ли вы недавно, скажем, на пленэр, в Финляндию?
   Бурлак-Заволжский внимательно посмотрел на Вильмонта, неприступно скрестил руки на груди и коротко ответил:
   – Нет.
   Однако его молодая жена сразу оживилась:
   – Мы же только что вернулись оттуда, Левушка, – из свадебного путешествия.
   – О, примите мои поздравления, сударыня! – Вильмонт обворожительно улыбнулся черноволосой смуглянке с длинным некрасивым лицом, большими неприятными глазами и грубым базарным голосом. – И как вам те места?
   – Очень миленько! – оживленно затараторила болтушка. – Продукты дешевле, чем в Питере, и народец незлобивый. А морские офицеры – все просто душки. Мой Левик их почти всех рисовал. Мы две недели прожили в Гельсингфорсе, потом забирались на этюды в такую глушь! Там…
   – Заткнись, дура! – не выдержав, гаркнул на жену художник. Потом он с ненавистью посмотрел на Вильмонта:
   – Ловко работаете, господин шпион! Только ничего вы больше не вынюхаете.
   Вильмонт отвел в другую комнату пристава и попросил его, кивнув на жену сурового гения:
   – Не могли бы вы устроить так, чтобы я мог с ней поговорить наедине хотя бы минут пять.
   Пристав понимающе кивнул и мстительно усмехнулся, чуть не потирая от удовольствия руки:
   – Я уж вижу, как ловко вы нащупали слабое место у этого ляпинца[9]. Ох, и доведет его эта баба до цугундера[10]! Язык у нее что помело! Подождите минутку, сейчас я выведу вам эту кралю.
   Однако внезапное появление в квартире полковника Стасевича спутало Вильмонту все карты. Выглядел он, как классический бюрократ – весь такой аккуратненький, в золотых очках и с маленькой бородкой клинышком, очень педантичный и холодно-вежливый. На службу в Департамент полиции Стасевич попал с министерской должности и революционного движения не знал, собственной агентуры не имел. Зато он прекрасно умел ладить с начальством. Говорили, что в портфеле у него всегда наготове несколько вариантов докладов на самые злободневные темы – «за» и «против». В зависимости от того, какое мнение хотел услышать начальник, такой доклад и ложился ему на стол.
   Застав в квартире капитана, которого ему было приказано на выстрел не подпускать к делу арестованного курьера, Стасевич вежливо напомнил ему:
   – Как мне помнится, вам было выписано командировочное предписание.
   Действительно, в кармане Вильмонта уже лежал билет на вечерний крымский поезд. В Ялте его и еще двух лучших офицеров особого отряда должен был встречать Эристов. Однако чутье сыщика подсказывало Анри, что с этой поездкой теперь стоит повременить.
   – Я хотел бы прежде допросить жену хозяина квартиры, – обратился к полковнику с просьбой капитан.
   – Что ж, не возражаю, – тихим спокойным голосом ответил осторожный в решениях Стасевич.
   Взгляд у него был вполне дружеский. Держался он с опальным офицером приветливо – верный признак ожидающих обласканного сотрудника серьезных неприятностей по службе.
   В это время с кухни явился жандармский унтер-офицер, который принес пожаловавшему в квартиру полковнику стакан чая на подносе.
   – Спасибо, голубчик, – ласково кивнул ему полковник. Сделав несколько глотков, Стасевич доброжелательно пояснил капитану:
   – Поймите меня правильно, я не намерен чинить вам препятствий в делах службы. Только все полагается делать в соответствии с регламентом. Вам выписана командировка, так будьте любезны сперва съездить куда приказано. А уж как вернетесь, милости просим: допрашивайте кого считаете нужным.
   Полковник пожал Вильмонту руку на прощание и пожелал ему хорошего пути и успешной работы в Крыму.
* * *
   Выйдя на улицу, Вильмонт направился к располагающемуся в сотне шагов через улицу кафе. Он увидел Гарина еще издали. Ротмистр сидел за столиком у окна и пил кофе с французскими булочками в сверкающем столовым серебром зале. А две стоящие на тротуаре гимназистки с открытыми от изумления ртами любовались красавцем-денди через огромное зеркальное окно. Как тут было не позавидовать сокрушительному мужскому обаянию коллеги, который обладал редким даром пленять женские сердца без слов даже через витринное стекло.
* * *
   Гарин выслушал просьбу Вильмонта и пообещал помочь. Но прежде он выразил намерение немедленно вернуться в квартиру и самому взглянуть на заинтересовавшие капитана «картинки» (проводящие обыск полицейские агенты нашли блокнот уже после того, как Гарин ушел перекусить).
   – Вы меня заинтриговали, – с улыбкой заявил ротмистр, спеша расплатиться с официантом. – Не терпится самому взглянуть на откопанные вами «артефакты». Не исключено, что мне посчастливится с ходу разгадать их секрет, если он там, конечно, есть. Я слышал, что на фронте принято посылать нового человека в передовой окопчик к наблюдателям, если предстоит вылазка. Ведь даже у бывалых ветеранов от долгого созерцания однообразной картины, что называется, «замыливается» глаз.
   Ротмистр ушел. Вильмонт не стал дожидаться его возвращения. Теперь надо было телеграммой предупредить Эристова о том, что он должен задержаться в Санкт-Петербурге, а также сдать билет на поезд.
* * *
   И в последующие дни Анри не смог переговорить с Гариным. Тот постоянно находился в служебных разъездах. Если же они встречались в коридоре управления, то ротмистр буквально на бегу многозначительно подмигивал капитану, давая понять, что помнит об их договоренности, но пока не готов дать нужный Вильмонту ответ.
   Снова обстоятельно поговорить у них получилось только через неделю. Они встретились в этом же кафе возле дома арестованного художника. Как они и договаривались, Гарин показал заинтересовавшие Вильмонта картины и рисунки знакомым морским офицерам из Кронштадта, исходившим за долгую службу Балтику вдоль и поперек.
   – Всегда завидовал вашей сверхъестественной интуиции, – усмехнулся Гарин и многозначительно похлопал по портфелю, покоящемуся у него на коленях.
   Что ж, начало было многообещающим. Анри почувствовал, что его ожидают хорошие новости. Приятно было осознавать, что не только сидящему напротив красавчику можно завидовать, но и ты кое-чего тоже стоишь в этой жизни.
   – Мои «морские волки», – сделавшись серьезным, перешел к делу ротмистр, – признали на картинах рейд Гельсингфорса, а также некоторые места в финских шхерах, в частности острова архипелага Виролахти.
   Несколько лет назад Вильмонту приходилось бывать в Гельсингфорсе по делам службы. Так что главный вопрос уже готов был сорваться с его губ. Но Гарин опередил его. Не зря же он откомандировал в Гельсингфорс за собственный счет знакомого фотографа, чтобы тот сделал нужные снимки, снабдив его охранной грамотой, чтобы этого человека не арестовали, как шпиона.
Чтение онлайн



1 2 3 4 [5] 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация