А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Загадка о морском пейзаже" (страница 20)

   Анри на всякий случай с опаской заглянул в рубиновую чайную глубину. Идея ему понравилась своей нестандартностью и смелостью. Вот только зачем он должен собственными руками копать могилу для версии, которая принесла ему лавры победителя?
   – А почему вы так уверены, что ваш гипотетический убийца просто не сбежит из города, узнав, что у полиции вот-вот появится его портрет? Он что, маньяк? Я неплохо знаю преступный мир: не у многих его представителей хватит дерзости напасть на чиновника полиции, даже для того, чтобы надежно замести следы. Девять из десяти шансов, что подозреваемый в такой ситуации предпочтет удрать.
   – Нет, – уверенно заявил Лехтинен. – Интересующий нас человек не сбежит. Я составил его психологический портрет и практически уверен, что эта персона чрезвычайно высокого мнения о собственной внешности, талантах и уме. Возможно, когда-то он занимал высокое общественное положение и до сих пор считает себя особенной личностью, стоящей над законами, созданными для управления серым большинством. Однако, при своем уме и расчетливости, он чрезвычайно вспыльчив. В минуты гнева или крайней опасности он легко пойдет на рискованный поступок.
   Так как Вильмонт все еще продолжал раздумывать, загоревшийся своей идеей доктор продолжил его убеждать:
   – Огромная сила – эти газеты. Господа журналисты если напишут о чем-то, это точно будет знать весь город. А для того чтобы наша ловушка сработала наверняка, попробуем разорвать в сознании этого человека привычное представление о собственной персоне и посмотрим, что будет. Для этого надо публично унизить его.
   – Вы собираетесь заказать его карикатуру? – усмехнулся сыщик. – Или пропечатать в фельетоне?
   Но доктор так был увлечен своей идеей, что продолжал с совершенно серьезным видом торопливо излагать свой план:
   – В разговоре с журналистом я добавлю, что, по моему мнению, реальный преступник не слишком умный человек. А проще говоря, напыщенный индюк. Если японец, желающий оскорбить собеседника, должен выполнить целый ритуал действий, в результате которых он вероломно произнесет в адрес обидчика не двадцать приветствий, а только пятнадцать, то европейцу вполне будет достаточно только одного, но очень насыщенного эмоциями, бранного слова. «Напыщенный индюк» – полагаю именно то, что нам надо и что наверняка всерьез заденет его гипертрофированное самолюбие.
   – Нет, не думаю, что это сработает, – засомневался Вильмонт. – Она ведь не скромная девушка, чтобы упасть в обморок от бранного словца.
   – И напрасно вы так думаете, – в запале энтузиазма воскликнул доктор. – Как я уже сказал, я практически уверен, что наш предполагаемый убийца самовлюблен до крайности. Наверняка он чрезвычайно гордится тем, как ловко состряпал это преступление. Вы должны понять, что мы имеем дело не с обычным преступником, а с артистической натурой, которая при всей своей безжалостной расчетливости очень ранима и жаждет признания, пусть даже со стороны небольшой кучки своих соратников. Уверен, что если всерьез на какое-то время выбить нашего визави из состояния сладостного самолюбования, он захочет отомстить обидчику. Именно месть станет главным мотивом, который приведет его ко мне. И только уже потом желание замести следы.
   В конце концов Анри согласился:
   – Хорошо, давайте попробуем. Только во избежание утечки информации никому из своих коллег не рассказывайте о нашем плане. Теперь я отвечаю за вашу безопасность. Людей для организации засады мы возьмем из железнодорожной жандармерии. И давайте отложим операцию на несколько дней. Мне слишком дорога ваша жизнь, чтобы делать все на скорую руку.
* * *
   На следующее утро по просьбе Вильмонта Лехтинен также помог ему провести экспертизу экипажа Авинова. Из-за нехватки в местной полиции опытных сотрудников доктору самому приходилось проводить экспертизы разного вида, поэтому он являлся универсальным специалистом. Они выехали в авиновской коляске на место преступления и несколько раз проехали по дороге в том месте, где капитан обнаружил следы колеса с выбоинкой на ободе. А потом сличили их с фотографиями, которые по просьбе Вильмонта сделал для него полицейский фотограф. Лехтинен долго изучал следы, то и дело сверял их со снимками, а потом уверенно заявил:
   – Я, конечно, еще раз все как следует проверю. Но уже сейчас с большой долей уверенности могу сказать вам, что это, скорее всего, не тот экипаж, который вы ищете.

   Глава 13

   Они столкнулись случайно, на улице. Впрочем, Анри с удовольствием избежал бы встречи с мужем знакомой поэтессы. Тот хоть и знал теперь, кто такой на самом деле петербургский приятель его жены, и опасался говорить ему о своем патологическом влечении, тем не менее каждый раз, когда Анри бывал у них на даче, у Вельского при взгляде на статного офицера загорались глаза.
   Но сегодня Николай Сергеевич выглядел грустным и потерянным. Лицо и костюм обычно элегантного господина были мятыми. От него сильно пахло спиртным.
   – Добрый вечер, добрый вечер, – рассеянно поздоровался Вельский и вяло осведомился: – Отчего вы стали редко заходить к нам?
   – Много работы, некогда, – ответил Вильмонт.
   А-а… – понимающе, с оттенком презрения протянул Вельский. – Меня тоже журналы и газеты ангажировали по этому мерзкому делу. Варганю сенсационные репортажики о несостоявшемся нашествии германских варваров на святую Русь – по пятьдесят целковых за материал плюс командировочные…
   Вельский произнес это с горечью. Подбритые брови журналиста вдруг дрогнули, по его бледному лицу прошла судорога.
   – Эх, жаль Сашулю… Это я о Гейдене. Прекрасный молодой человек был. Чистая душа. Романтик. А его в шпионы зачислили. Нелепость какая-то.
   – Разве вы были знакомы? – недоуменно спросил Вильмонт.
   – Я?.. Как вам сказать…
   Журналист запнулся, смущенно опустил очи долу, но ответил:
   – Да, мы были знакомы. Даже можно сказать были близкими друзьями.
   Анри опешил от такого поворота. Смутная догадка озарила его ум.
   – Может быть, вы и Авинова знали? – наудачу спросил жандарм.
   Вельского вдруг прорвало. Вся горечь и гнев, что накопились в его душе за эти дни, вырвались наружу и обрушились на одного из тех, кого он считал виновными в смерти близких ему людей.
   – Да, да! – с перекошенным лицом, брызгая слюной в лицо собеседнику, стал кричать он. – Мы были любовниками! Мы обожали друг друга! Вам не дано понять, казенная вы душа, что такое настоящая свободная любовь. Сашуля был прелесть, чистое наивное дитя. Мы были так трогательно ласковы друг с другом. А потом приехал Авинов…
   Вельский снова осекся и насупленно замолчал.
   – Ну что же вы замолчали, Николай Сергеевич. Продолжайте. Приехал Авинов, и что? Может быть, он отбил у вас вашего друга?
   – Вы поразительно догадливы. – Вельский с величественным презрением улыбнулся Анри. – Мне нечего скрывать и бояться. Я живу в мире, свободном от предрассудков толпы. И я буду добиваться, чтобы честные имена близких мне людей были восстановлены… Да, вначале Авинов познакомился со мной. Потом однажды я предложил ему знакомство с Сашей. Мы стали тремя мушкетерами. Чтобы как можно больше времени проводить с друзьями, я при любой возможности приезжал в Гельсингфорс, хотя раньше ненавидел нашу здешнюю дачу. Прежде поездки сильно утомляли меня, и я терял хорошие деньги, отказываясь от командировок. А тут стал жить на колесах, постоянно курсируя между Петербургом и Гельсингфорсом. Мне казалось, что я достиг полной гармонии, или, как выражается моя свихнувшаяся на восточных религиях женушка, – нирваны… К сожалению, счастливое времечко продлилось недолго. Вскоре Сашуля стал просить меня, чтобы я отпустил его к Авинову, который был значительно моложе меня. Я сгорал от ревности. Учинял скандалы, рыдал, молил Сашу не оставлять меня. Но все было бесполезно. Авинову удалось полностью подчинить его волю. Вы как мужчина должны понять мое состояние.
   Журналист в подробностях стал рассказывать про роман своих бывших любовников. Юного Гейдена он называл «леди Гамильтон», а начальника морской контрразведки «адмиралом Нельсоном». Авинов очень боялся, что на службе узнают о его отношениях с другим мужчиной. Поэтому для свиданий они обычно уезжали из города. Авинов происходил из богатой семьи и арендовал хутор с прекрасным домом в пятидесяти верстах от Гельсингфорса. Там на лоне природы они резвились, не опасаясь, что их кто-то увидит. И не догадываясь, что отброшенный за ненадобностью «третий угол» разрушившегося любовного треугольника знает об их тихом убежище. По его собственному признанию, Вельский часами наблюдал в бинокль за чужими любовными оргиями, томясь от ревности и зависти.
   – Мое сердце разрывалось от боли, когда я видел, как они целуют друг друга, смеются, любят, – кусая ногти, признался Вельский. – Но и не видеть этого я тоже не мог. Неутолимая страсть заставляла меня невидимкой находиться всегда поблизости. «Если не участвовать, то хотя бы наблюдать» – стало моим девизом. Мой репортерский опыт помогал мне успешно «подглядывать в замочную скважину».
   Когда получалось, любовники уезжали из Гельсингфорса. В Петербурге, Стокгольме, Варшаве молодые люди регистрировались под вымышленными именами в лучших отелях. А свой «медовый месяц» провели в Венеции. И никто, кроме одержимого ревностью Вельского, не знал о тайной жизни двух блестящих морских офицеров. Для своего любовника Авинов приобретал дорогие вещи, оплачивал его счета, просто давал крупные суммы на расходы. В свободной Венеции Гейден, не стесняясь, носил на выхоленных пальцах перстни, заработанные худшим из видов разврата. Не обращая внимания на шокированных туристов из Европы, вырвавшиеся на свободу молодые люди целовались и трогали друг друга за интимные места у всех на глазах.
   Однако Вельский готов был дать руку на отсечение, что никакой шпионской подоплеки в их отношениях не было.
   Николай Сергеевич был уверен, что Авинов покончил с собой, чтобы сохранить в тайне, что он гомосексуалист.
   – Он должен был чувствовать себя загнанным в угол в ту страшную ночь, – с чувством сострадания к умершему сопернику сопереживал ему Вельский. – Угроза разоблачения парализовала его волю к жизни. Когда я представил себе весь ужас ситуации, в которую попал Андрей, я простил его.
   Журналист обрисовал картину гибели начальника морской контрразведки так, как он ее видел: узнав, что его обвиняют в измене Отечеству, офицер мог спасти себя, лишь признав, что является скрытым гомосексуалистом. Но это напугало его еще больше, чем подозрение в предательстве! «Изобличенных в противоестественном пороке мужеложства» по закону полагалось лишать прав дворянства и на пять лет ссылать в Сибирь. От них отказывались родные и друзья. Они становились фактически заживо похороненными, как запертые в специальные тюрьмы больные проказой или умалишенные.
   Вот и выходило, что, возможно, Авинов застрелился, будучи невиновным, только потому, что не нашел в себе мужества признать, что предпочитает спать с мужчинами, а не с женщинами.
* * *
   После вспышки эмоций Вельский снова сделался вялым и грустным, в речи его чувствовалась обреченность:
   – В газетах теперь оживленно дискутируют: допустимо ли в наш просвещенный век с морально-этической точки зрения преследовать в уголовном порядке гомосексуалистов. Самые видные врачи, психиатры и общественные деятели призывают власть и общество отказаться от диких средневековых предрассудков, остановить современную «охоту на ведьм». Это позор – судить человека только за то, что он не в силах противиться собственной природе. Но пока идет дискуссия, судьба многих из тех, чья личная тайна перестает быть таковой, обычно складывается очень печально.
   Прощаясь, Вельский тихо сказал Вильмонту:
   – Моя последняя просьба: не передавайте никому о нашем разговоре. Пусть покойники сохранят хотя бы остатки чести, ради которой они пошли на смерть.
* * *
   Новость о том, что оба погибших являлись любовниками, конечно, ошарашила жандарма. Однако, с его точки зрения, это вовсе не являлось доказательством того, что Авинов не мог быть причастен к убийству Гейдена и к подготовке атаки на царскую яхту. Напротив, взаимное плотское влечение могло лишь облегчить морскому контрразведчику вербовку штабного офицера, если по-прежнему придерживаться версии, что Авинов был немецким шпионом.
   Сейчас Анри удивляло другое. Буквально на днях до него случайно дошел показавшийся ему вначале маловероятным слух, что будто бы при обыске на квартирах Гейдена и Авинова, помимо прочего, было обнаружено много гомосексуальной порнографии и тому подобных предметов. Сообщивший ему об этом человек утверждал, что все эти вещи были сразу изъяты полицией и не занесены в протокол.
   Жандармскому капитану было, конечно, известно, что полиция ведет наблюдение за всеми лицами, занимающимися педерастией, которые попадают в поле ее зрения. На них заводятся досье. Слуга Авинова – теперь в этом уже не оставалось сомнений – конечно, не мог не знать о второй секретной жизни своего хозяина. Скорей всего Авинов хорошо платил ему за молчание. А возможно, тоже пользовал его в постели. Учитывая женственную внешность денщика, такое подозрение не выглядело чересчур надуманным. Покойный офицер нанял его в Петербурге и привез с собой. Арестованный слуга уже несколько дней находился в полиции, где его должны были усиленно допрашивать о его хозяине. Тем не менее жандармский офицер узнавал о том, что подозреваемые в серьезном государственном преступлении лица состояли в половой связи, не от полицейских чиновников, а от журналиста. Это бросало тень подозрения на местную полицию. Дело в том, что наличие у состоятельного человека такого скелета в шкафу, как склонность к мужеложству, открывало богатое поле для шантажа, безнаказанного вымогательства. Полицейские чиновники часто использовали такую информацию в корыстных целях, требуя с боящихся огласки лиц деньги за молчание.
   К сожалению, даже коллеги Вильмонта из охранки нередко прибегали к подобным провокациям, объявляя извращенцами враждебных режиму общественных деятелей, чтобы дискредитировать их в глазах общества или чтобы заставить боящихся огласки людей стать доносчиками.
   Так что, пытаясь скрыть наличие гомосексуальной связи между погибшими, гельсингфорские полицейские вполне могли заметать следы собственной коррумпированности. Теперь Вильмонт в этом почти не сомневался.
* * *
   А вот в то, что этот самоуверенный любимец Фортуны Авинов мог покончить с собой из-за страха, что все узнают о его тайном грехе, Вильмонт верил с трудом. Да, не исключено, что он и платил деньги местным полицейским за молчание. Но стреляться из-за этого вряд ли бы стал. Не такого калибра фигура. Такие, как этот Авинов, были ограждены от крупных неприятностей своим высоким общественным положением и богатством.
   Гомосексуализм в России с некоторых пор перестал считаться страшным преступлением, за которое виновного непременно подвергают публичной казни и ссылают на каторгу. И чем выше был социальный статус любителя запретной любви, чем большим богатством он обладал, тем уверенней себя чувствовал. Наблюдался разрыв между юридической теорией и судебной практикой. В тюрьмы по таким обвинениям сажали лишь тех, кто не мог откупиться и не был защищен высоким чином и связями. Анри не мог припомнить ни одного судебного процесса, жертвой которого стал бы какой-либо более или менее известный деятель.
   Впрочем, один такой случай он вспомнил. Кажется, о нем писали в «Петербургском листке». По суду был признан виновным в мужеложстве дряхлый старик, 65 лет от роду, кажется, отставной генерал. Да и то в деле была замешана родня подсудимого, которая пыталась опротестовать завещание старика в пользу своего любовника. В конечном итоге генерала объявили слабоумным и невменяемым и определили в смирительный дом. Признание виновного сумасшедшим исключало уголовное преследование.
* * *
   Даже презрительно-ироничные слухи действовали избирательно. Были персоны, которых дурная молва опасливо обходила стороной. Лишь очень немногие рисковали шутить в их адрес. Одним из таких «неподсудных» был 52-летний князь Владимир Мещерский, издатель газеты «Гражданин». Один из немногих, кто решился насмехаться над его пороком – знаменитый философ, богослов и поэт Владимир Соловьев назвал его «Содома князь и гражданин Гоморры». Впрочем, князь не только не скрывал своих наклонностей, но и открыто раздавал своим фаворитам высокие государственные должности. Влияние его при дворе было поистине безграничным. Одним из любовников князя, по слухам, являлся сам старший брат царя Николай, покончивший с собой из-за этой любви. Мещерский делал впечатляющую карьеру, являясь доверенным советником Александра III. И это несмотря на то, что он был замешан в скандальную историю, в которой участвовало до 200 лиц, в том числе гвардия и актеры Александринского театра.
   О нынешнем министре иностранных дел графе Владимире Ламздорфе также многим в Петербурге доподлинно было известно, что он гомосексуалист. Говорили, что царь называет Ламздорфа «мадам», а его любовника Савицкого по протекции министра повышает в придворных чинах и награждает высокими орденами. Вильмонт своими глазами видел отчет секретного агента, который докладывал, как в одной развеселой компании Ламздорф хвастался тем, что он педераст и что, мол, подчиненные мужчины для него что девки. И что у себя в министерстве он чувствует себя словно в борделе. «“Полезно и приятно!” – говорил», – не без курьезности передавал слова высокопоставленного чиновника секретный агент.
   Что уж говорить о чиновниках, если царь имел нескольких родственников с порочными наклонностями. «Главным гомосексуалистом империи», неофициально конечно, считался Великий князь Сергей Александрович. Он регулярно появлялся в театре и в других публичных местах с очередным любовником и даже основал в столице закрытый клуб для людей, близких ему духом и телом.
   Позорному пороку предавались многие известные люди Петербурга: актеры, писатели, музыканты. Имена их были у всех на устах, ибо многие афишировали свой образ жизни. Скандалы, сопровождающие открытие за кем-нибудь таких похождений, тянулись непрерывно, но до суда грязные дела обычно не доходили.
   Конечно, тем, кто состоял на военной службе, приходилось скрывать свое влечение. Время от времени случались отставки по данной причине. Иногда суд офицерской чести требовал, чтобы уличенный в гомосексуализме офицер покончил с собой. Однако за последние 10–15 лет строгость дворянских правил была утрачена. Хотя представителей офицерского корпуса продолжали пышно именовать носителями дворянской чести, на практике это было уже не так. Законы чести потеряли обязательность. Подавляющее большинство уличенных в недостойном поведении офицеров предпочитали просто уходить в отставку. Если они были богаты и образованны, то последующая судьба их, как правило, складывалась довольно удачно. Анри был известен эпизод, когда сразу 20 гвардейских офицеров были исключены со службы, что, впрочем, не помешало им впоследствии сделать успешную карьеру.
   Так что ничего ужасного Авинова не ожидало, если бы он откровенно заявил явившимся к нему среди ночи офицерам, что состоял в любовной связи с погибшим адъютантом, а все прочие их обвинения, мол, являются оскорбительным бредом.
   И совсем другое дело, если Авинов понял, что разоблачен как шпион и что не сможет оправдаться. Такое преступление во все времена каралось очень сурово, без оглядки на богатство и общественное положение преступника.
   Тем не менее в связи с вновь открывшимися обстоятельствами Анри почувствовал необходимость еще раз основательно перетряхнуть имеющиеся в его распоряжении улики.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [20] 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация