А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Описание Отечественной войны в 1812 году" (страница 68)

   Выбор офицера, с кем отправить в Петербург донесение о победе, был уже за несколько недель указан Князю Кутузову самим Императором в следующем рескрипте: «Известный ревностной службой Полковник Мишо был прислан с печальным известием о впущении неприятеля в первопрестольный град Москву. Грусть сего достойного офицера быть вручителем подобного донесения была очевидна. Я нахожу справедливым, в утешение ему, предписать вам прислать его с первым радостным известием, после его приезда последующим»[435]. Этот рескрипт проливает новый луч света на благость Императора Александра. Видим Монарха, в тяжкий час Своего Державства, при вторжении неприятелей в столицу, помышляющего даже о том, как усладить участь офицера, на которого пал жребий возвестить Ему, что Москва, венец Царства Русского, опозорена присутствием иноплеменных. Изобразив Государю подробности Тарутинского сражения, Мишо просил позволение доложить Его Величеству о желании армии. «Что такое?» – спросил Государь. «Одержанная нами победа, – отвечал Мишо, – прекрасное состояние войск, оживляющий их дух, преданность их к особе Вашей, отвсюду прибывающие к армии подкрепления, бедственное положение Наполеона, присланные Вашим Величеством повеления затруднят ему отступление, словом, все подает несомненную надежду, что Наполеон будет со срамом изгнан из России. Войска уверены, что настает самый счастливый поход, но знают также, что всем обязаны усилием Вашего Величества. Им известно, сколь много до сих пор претерпевала душа Ваша, и теперь просят единственной милости, чтобы Ваше Величество лично приняли начальство над армией: присутствие ваше соделает ее непобедимой». С приметным удовольствием отвечал Государь: «Все люди честолюбивы; признаюсь откровенно, что и Я не менее других, и если бы теперь внял только этому одному чувству, то сел бы с вами в коляску и поехал в армию. Рассматривая невыгодное положение, в которое мы вовлекли неприятеля, отличный дух армии, неисчерпаемые источники Империи, приготовленные Мною многочисленные запасные войска, распоряжения, посланные Мною в Дунайскую армию, Я несомненно уверен, что победа у нас неотъемлема и что остается только, как вы говорите, пожинать лавры. Знаю, что если Я буду при армии, то вся слава отнесется ко Мне и что Я займу место в Истории.
   Но когда подумаю, как мало опытен Я в военном искусстве в сравнении с Наполеоном и что, невзирая на добрую волю Мою, Я могу сделать ошибку, от которой прольется драгоценная кровь Моих детей, то, невзирая на Мое самолюбие, охотно жертвую личною славою для благополучия армии. Пусть пожинает лавры тот, кто более Меня достоин их. Возвратитесь к Фельдмаршалу, поздравьте его с победою и скажите ему, чтобы он выгнал неприятелей из России»[436]. Государь наградил Князя Кутузова золотой шпагой, с алмазами и лавровым венком, и удостоил его следующим собственноручным рескриптом: «Победа, одержанная вами над Мюратом, обрадовала несказанно Меня. Я льщу себя надеждою, что сие есть начало, долженствующее иметь за собою еще важнейшие последствия. Слава России неразделима с вашею собственною и со спасением Европы».

   Совершенное оставление Москвы врагами

   Неприятели трогаются из Москвы. – Числительная сила и состояние неприятельской армии. – Наполеон выезжает из Москвы. – Повеление истребить Москву. – Винценгероде подходит к Москве. – Плен его. – Взрыв Кремля. – Вступление Русских войск в Москву. – Состояние Кремля. – Чудесные явления. – Брошенные неприятелем пушки и раненые. – Состояние Москвы. – Освящение ее. – Счет убытков от пожара.

   При первом известии о нападении на Мюрата все Французские корпуса тотчас выступили из Москвы и расположились за заставой на старой Калужской дороге. В следующее утро, 7 Октября, должны они были тронуться в поход в следующем порядке: Вице-Король составлял авангард; за ним Даву, потом гвардия; в арьергарде Ней. На новую Калужскую дорогу, к Фоминскому, была послана, за два дня прежде, пехотная дивизия Брусье и кавалерия Вице-Короля. Мортье оставлен был на некоторое время в Кремле. Он имел приказание издать печатное объявление к жителям и убеждать их быть спокойными, не веря слухам о совершенном оставлении Москвы Наполеоном, только временно удаляющимся на Калугу и для истребления Тульского оружейного завода.
   Неприятель выходил из столицы так торопливо, что многие генералы и офицеры не успели увезти с собой всех похищенных ими вещей, бумаг своих и планов. Число неприятельских войск, выступивших из Москвы, простиралось до 105 000 человек под ружьем. Принимая в соображение с одной стороны этот счет, а с другой, что Наполеон вошел в Москву 2 Сентября со 110 000 и с тех пор, до 6 Октября, прибыло к нему свежих войск, отсталых, выздоровевших от ран после сражений под Смоленском и Бородином, всего, как полагают, 25 000 человек, выходит, что в шестинедельное пребывание в Москве лишился он 30 000 человек, погибших от пожара и болезней, взятых партизанами и убитых народом. При 105 000 вооруженных, выступавших из Москвы, было 605 пушек и многие тысячи нестроевых, принадлежавших к штабам, паркам, обозам, придворному штату, следовавших за армией ремесленников, маркитантов и иностранцев, живших в Москве и с семействами своими отправившихся вместе с неприятелем. В пехоте заключалась главная сила Наполеона, но его конница, кроме 5000 гвардейской, находилась в великом изнурении, как равно и артиллерийские лошади. Вообще армия была лишена скорой движимости, по причине несметного количества обозов. Кто только мог, запасся в Москве и окрестностях экипажами, и в них садились даже простые солдаты, начинавшие не обращать внимания на приказания начальников[437]. На расстоянии более 50 верст тянулось в 4 ряда более 10 000 карет, колясок, дрожек, бричек, фур, телег, нагруженных продовольствием и награбленной добычей[438]. Не поместившееся на повозках и экипажах было навьючено на кавалерийских лошадей, на зарядные и патронные ящики, наполняло ранцы пехотинцев, изгибавшихся под тяжестью своей ноши. В числе погонщиков находились также Русские крестьяне, силой вынужденные служить неприятелю. За армией ехала стая распутных женщин. Несколько подобных жертв разврата были найдены и полонены в Тарутинском деле. Выступавшая из Москвы Наполеонова армия похожа была на дикие племена Азии, после набега возвращающиеся на родину с похищенным имуществом враждебного края, разорив его сперва огнем и мечом[439]. Наполеон не принял мер к уменьшению воинских тяжестей, почитая обозы необходимыми в обратном, нового рода походе, им предпринимаемом. Неизвестно ему было, по каким дорогам поведет его судьба из России, но он знал, что, где ни случилось бы ему идти, везде ожидала его большая или меньшая скудость в продовольствии, а потому, вместе с награбленной добычей, завалены были экипажи и повозки съестными припасами и фуражом, чтобы хотя на первых переходах кормить войска и лошадей. Сверх того, пускаясь снова по необъятному пространству России, надобно было иметь средства, на чем перевозить раненых, больных, отсталых: покидать их на дороге значило предавать на жертву приближавшейся глубокой осени и мщению Русских, которому Наполеон имел перед глазами столь много кровавых примеров. Вот причины, заставившие Наполеона покориться необходимости и иметь такое количество тяжестей, какого никогда не бывало ни при одной армии.
   Когда 7 Октября Тарутинский лагерь оглашался молебным пением за победу над Мюратом, тронулась неприятельская армия от Калужской заставы и выехал из Москвы Наполеон, в 5 часов поутру. За ним, как некогда за Татарами и Ляхами, раздавались проклятия несчастных, до крайности доведенных жителей. Он назвал свое отступление боковым движением, предпринятым с целью угрожать Петербургу и приблизиться к зимним квартирам, но как не от Наполеона, а от Русских зависело назначить место отдохновения так называвшейся Великой Армии, то газетчики Европы, тогда подвластной Наполеону, возглашали, что не должно угадывать намерений гения, ведущего войско к славе, и нельзя еще предполагать, где именно будут зимние квартиры: в Смоленске, Витебске или Киеве. Последствия оправдали заключение журналистов: не надобно и нельзя было угадывать, да никто бы из них и не угадал, что зимними квартирами для армии будет смерть, не тихая, не безмятежная, но сопряженная с неслыханными дотоле ужасами, а для самого Наполеона карета, в которой наконец был он принужден на почтовых лошадях спасаться бегством.
   С трудом мог Наполеон проехать сквозь обозы, загромождавшие Большую Ордынку и Калужскую улицы. У заставы остановился он и впоследние взглянул на Москву, покорение которой долженствовало быть венцом поприща его славы, залогом решительного первенства его над Александром. Он не знал, что праведное Небо карало уже его в средоточии его могущества, Париже, где в самый день и даже час выступления его из Москвы вспыхнул заговор Малле и Логори, доказавших минутным успехом своего предприятия, как ненадежна и шатка была власть Наполеона, не основанная на законности наследия. Из Москвы Наполеон пошел по старой Калужской дороге, намереваясь сразиться с Князем Кутузовым, если бы встретил его преследующим Мюрата, или, в противном случае, поворотить направо, на новую Калужскую дорогу, а оттуда через Малоярославец в Калугу и потом через Юхнов и Ельню неразоренным краем, на Смоленск. В тот день, 7 Октября, неприятельская армия дошла до Троицкого, где Наполеон имел дневку, получив от Мюрата донесение, что Русские его не преследуют. Итак, Наполеону оставалось только привести в исполнение задуманный марш на новую Калужскую дорогу. Что касается до Мюрата, то после поражения при Тарутине провел он несколько часов в Спас-Купле и, собрав расстроенные войска, перед рассветом 7 Октября, в то время когда Французы выходили из Москвы, отступил за Вороново и стал на левом берегу Мочи. За ним наблюдал Милорадович, а Князь Кутузов возвратился в Тарутино, ожидать в укрепленном лагере развнтия предприятий Наполеона. Он не пошел со всей армией за разбитым Мюратом, не желая вызывать Наполеона на сражение, которое несравненно выгоднее было принять в укрепленной позиции, если бы Наполеон пришел атаковать ее. До тех пор оставалось употреблять все средства для узнания дальнейших намерений неприятеля.
   8 Октября Французы тронулись из Троицкого, перешли при Горках через Пахру и правым берегом ее повернули на Фоминское. Сам Наполеон оставался в Троицком. Видя, что Князь Кутузов не ищет сражения, Наполеон послал к Мортье повеление очистить Москву совершенно, вывезть сколько можно больше раненых и идти через Кубинское на Верею. Причина, почему Наполеон прежде не приказывал Мортье выходить из Москвы, заключалась в ожидании встречи дорогой с Князем Кутузовым, вследствие которой, может быть, нужно было бы удержать за собой Кремль, как укрепленное место или цитадель. К Мортье отправлено было притом злодейское повеление зажечь при выходе из Москвы Кремлевский дворец, казармы, все еще уцелевшие казенные здания, выключая Воспитательного Дома, и взорвать Кремль, к чему уже заранее, когда еще Наполеон гнездился в Москве, делались приготовления[440].
   Прежде получения Маршалом Мортье сего предписания, то есть в те два дня, когда он оставался в Кремле один, в Москве царствовало гробовое молчание. Печатным объявлением запретили жителям, под смертной казнью, подходить к Кремлю; но не все поняли объявление, потому что оно было написано по-Французски, и несколько Русских застрелены Португальскими ведетами, расставленными по улицам, ведущим к Кремлю. Вскоре приблизился к Москве, из Черной Грязи, отряд Винценгероде. Между Петровским дворцом и Тверской заставой произошло кавалерийское дело; неприятель был опрокинут, потерял 400 пленных и побежал в город. Казаки подъехали к заставам, несколько раз прорывались в улицы, перестреливались в них, но при появлении пехоты должны были удалиться. 24 Донца проскакали мимо Кремля, по всей Москве, и выехали в противоположную Серпуховскую заставу. Испуганные таким удальством, стоявшие на Тверской Португальцы бросились искать спасение в Кремле. Потом, опомнившись от тревоги, возвратились на прежние места и с пистолетами в руках ходили по пепелищам домов, отыскивая, не спрятались ли там казаки[441].
   От пленных и выходцев слышал Винценгероде о выступлении Наполеона из Москвы, но не имел сведений: на какую дорогу обратился неприятель, Калужскую или Смоленскую? Из найденных у перехваченного курьера бумаг знал он только, что Мортье велено держаться в Кремле. Для наблюдения за ним хотел Винценгероде оставить один полк, а с отрядом идти за неприятельской армией и тревожить ее на марше[442]. Между тем полицейские чиновники, посланные от Винценгероде переодетыми в Москву, донесли ему, что Французы подводят мины под Кремль. С ужасом выслушал он слова их, воображая, как велика будет, при известии о взрыве Кремля, скорбь России, благоговеющей пред Кремлевской святыней! Он изменился в лице, вскочил со стула и воскликнул: «Нет! Бонапарт не взорвет Кремля! Я объявлю ему, что все пленные Французы будут повешены, если хоть одна церковь взлетит на воздух!»[443] Это происходило поздно вечером 9 Октября. На другой день, поутру, Винценгероде поехал к Тверской заставе и послал сотника Попова пригласить Мортье на переговоры. Каждая минута была дорога для отклонения Мортье от неистового разрушения, повеленного ему Наполеоном. С величайшим нетерпением ждал Винценгероде возвращения сотника. Не видя его, взял он с собой своего Адъютанта Нарышкина, оставил у Тверской заставы казачий полк и, несмотря на увещания окружавших его, поехал в город, имея впереди себя только одного казака. Запальчивость характера затмила в уме его все, кроме мысли о спасении Кремля. Любовь и благодарность к Императору Александру равнялись в нем ненависти к Наполеону и Французам, которые разорили его отечество и лишили его состояния.
   Заметя, уже в улицах города, что забыл взять с собой трубача, Винценгероде велел привязать к пике казака белый платок. На Тверской не встретил он никого, кроме нескольких крестьян. Они сказали, что подле генерал-губернаторского дома находится караул, но его, однако, не было видно, потому что он стоял в одной из боковых улиц. Вскоре Винценгероде очутился против караула молодой гвардии. Солдаты прицелились, но офицер велел им опустить ружья, услышав от нашего генерала, что он приехал для переговоров, и согласился послать к Мортье вестового, с донесением о приезде Винценгероде и желании с ним видеться. Едва офицер пошел в караульню за вестовым, как другой, тут же случившийся, Французский офицер схватил за узду лошадь Винценгероде и потащил его в Кремль. Солдаты окружили Нарышкина. Он просил, чтобы не разлучали его с Генералом, и пешком, за конвоем, был отправлен в Кремль. Там застал он гарнизон в ружье, а Винценгероде в жарком споре с Мортье. На укор, что Французы поступили вероломно, вопреки принятому на войне обычаю насчет переговорщиков, Мортье хладнокровно отвечал: «Я отправлю курьера к Императору Наполеону; его дело решить ваш жребий, а между тем пожалуйте шпагу и извольте идти за Бароном Сикаром; он укажет вам назначенную для вас горницу»[444].
   В тот день последние неприятели, обозы и раненые выступали из Москвы; Французы жгли понтоны, зарядные и патронные ящики, уничтожали снаряды, опорожнивали госпитали, где, однако, осталось много больных, за неимением лошадей для подъема их. В 6 часов пополудни тронулся Мортье с молодой гвардией и войсками, составлявшими Кремлевский гарнизон. Посреди них везли Винценгероде. За гвардией следовали сборные из разных депо команды и безлошадные кавалеристы. По непривычке к ходьбе, они поминутно останавливались, изрыгая ругательства. По мере того как чужеземная сволочь выбиралась из города, Русская чернь появлялась из подвалов и развалин, нападала в глухих улицах на отсталых и запоздавших неприятелей, бросая некоторых из них в реку. С наступлением мрачного вечера буйство начинало утихать, как вдруг, в полночь, темную и туманную, выстрелили из пушки и раздался необычайный грохот. Дома задрожали, разбитые стекла посыпались из окон, камни летели по воздуху, земля затряслась, удары, сильнейшие самых близких громовых, повторились один за другим, и эхо, продолжая во влажном воздухе оглушающие звуки, сливало их между собой. Небо запылало багровым заревом: Кремлевские башни и стены летели к облакам, и горел дворец, в то же время зажженный. Ужасный треск, сопровождавший взрыв части Кремлевских зданий, возвестил Москве окончание ее бедствий, бегство злодеев, лютое, бессильное мщение Наполеона за то, что не сбылись мечты его поколебать Александра. Между просвещенными народами приняты и свято соблюдаются на войне некоторые правила человеколюбия и сохранения. В пылу сражений щадят безоружного. За стыд и преступление почитается нападать на беззащитного, предаваться грабежу и разбою. Вступая в оборонявшийся город, не прикасаются до собственности частных людей, оберегают безопасность каждого. Случалось, что солдаты, раздраженные упорным сопротивлением, одержав победу, или после кровопролитного приступа, оказывали жадность к расхищению и в порыве страстей минутно проливали безвинную кровь; но никогда не бывало примеров жадности к разрушению всего, особенно же повеления, данного на то самим главным предводителем войск. Посягнув на Кремль, Наполеон запятнал имя свое посрамлением, которое не изгладится в потомстве, и в пламени Капитолия Русского Царства зажег он погребальные факелы своей славы.
   Долго ждал возвращения Винценгероде отряд его, стоявший в Чашниках. Узнав о плене начальника, Полковник Бенкендорф написал к Мортье, что находящиеся у нас в плену Французские генералы будут отвечать жизнью за Винценгероде[445]. Генерал-Майор Иловайский 4-й, остававшийся в отряде старшим, тотчас пошел к Москве и вступил в нее 11 Октября. Через пепелище, уставленное печными трубами, остовами каменных домов, обезглавленными церквами, можно было видеть от Тверского вала даже Калужские ворота. В Кремле и Китай-городе продолжались еще пожары, зажженные неприятелем. Во всех частях опозоренной Москвы господствовало совершенное безначалие. Кое-где бродили пьяные мародеры Французские, изредка стреляя в казаков и в народ, который вместе с казаками бил их или брал в плен. В большей части улиц, покрытых мертвыми телами и падалищем, царствовало гробовое молчание и не видно было ни следа живого существа, потому, что во время своего пленения жители пользовались каждым удобным случаем и уходили из Москвы, где наконец оставалось их только 3000[446].
   В течение шести недель, а особливо в последние дни жители были в ежеминутном ожидании смерти, зная о делаемых неприятелем приготовлениях к совершенному обращению Москвы в пепел. Некоторые Французские офицеры, движимые состраданием, уговаривали перед своим выходом сорокадневных узников плена Московского бежать из города, уверяя их, что по приказанию Наполеона все должно было дожигать. Многие из Москвичей исповедались и приобщились Святых Тайн в ожидании страшного часа. Увидя Русские войска, они почитали себя восставшими из мертвых и поздравляли друг друга, как в Светлое Воскресенье. При появлении казаков на погорелище Каретного ряда, первозажженного бескорыстной доблестью Русских, вышла женщина из развалин, взглянула на казаков, воскликиула: «Русские!» – и в исступлении радости, перекрестясь, поклонилась в землю. Кремль был подорван в пяти местах; дворец догорал; в подкопах лежали еще бочки с порохом, и по временам слышны были небольшие взрывы. Наполеон хотел поднять на воздух не одни стены, но и все здания Кремлевские. Второпях и мраке, Французские инженеры не успели зажечь всех подкопов; загорелось только пять мин. Губительному действию других помешал дождь. Свидетель бедствий Москвы, Тутолмин, донося Императрице Марии Феодоровне о подорвании Кремля, говорит: «Еще гораздо ужаснейших последствий надлежало ожидать, если бы не было дождя, который во всю ночь сильно шел»[447]. Также не успели Французы зажечь некоторых казенных домов и церквей, как то было приказано Наполеоном и для чего заблаговременно наносили в них много горючих веществ[448]. Так, например, в Новодевичьем монастыре Французы натаскали под соборную церковь 6 ящиков пороха и при выходе своем из монастыря положили на них зажженные фитили, а в церквах и кельях разбросали зажженные свечи, от которых внутренность келий начинала загораться, однако невозникавший пожар был погашен монахинями[449]. Все ворота Кремлевские до такой степени были загромождены каменьями, что не находили возможности иначе пробраться в Кремль, как карабкаясь по грудам развалин. Любимый народный драматический писатель наш, Князь Шаховской, командовавший полком Тверского ополчения в отряде Винценгероде, первый вошел в Кремль, когда уже совсем смерклось и здания, как потухающая свеча, еще ярко вспыхивали и по временам, освещая мрачную окрестность, показывали чудесное спасение храмов Божиих, вокруг которых все, и даже прикосновенные к ним строения, сгорело или догорало. Огромная пристройка Патриарха Филарета к Ивану Великому, оторванная взрывом, обрушилась подле него и лежала при его подножии, а он, мимо которого два века протекли с благоговением, стоял так же величественно, как будто только что воздвигнутый Годуновым, будто насмехаясь над бесплодной яростью Европейских варваров XIX века.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 [68] 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация