А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Описание Отечественной войны в 1812 году" (страница 51)

   Собственное сознание подсудимых, будто им велено зажигать, было вымышлено Французской Комиссией или сделано подсудимыми из страха, для избежания лютости врагов. Во всяком случае признание ложно, потому что повелений к поджогу дано не было. Что касается до ракет, фитилей, пузырей с порохом, отысканных в домах и у подсудимых, то зажигательные вещества, если и в самом деле были они найдены Французами, нигде иначе не могли быть взяты, как в частных заведениях, где приготовляются фейерверки для праздников, даваемых в Москве и за городом, или на даче, где изготовлялся шар. Наконец, увезение пожарных труб из Москвы, которых было 96, по 3 в каждой части, не есть доказательство заблаговременно принятого намерения предать город огню. Это была обыкновенная, тогда принятая мера, на основании коей, при сближении неприятеля, отправлялись все присутственные места, архивы, чиновники, казенные суммы и имущества. Из сей общей меры не была изъята и Московская полиция. Но если бы трубы и остались на своих местах, действие их не могло быть успешно в городе, имеющем 50 верст в окружности, который зажигался в разных местах вдруг и где, среди ужаснейшего вихря, единовременно горело до 7000 зданий. Трубы имели бы одинаковую участь с домами; они сгорели бы.
   Найдя лишь золу и уголь вместо богатой, многолюдной, покорной ему Москвы, Наполеон осыпал Русских ругательствами, называл их в бюллетенях Татарами, Калмыками, варварами, не умеющими защищать себя иначе, как сожигая собственные дома. За ним твердили Французские писатели и журналисты о необходимости загнать Русских в Азию, очистить от них Европу. Предметом особенной злобы избрал Наполеон Графа Ростопчина; имя его, как припев, беспрестанно упоминалось в бюллетенях: «Это Ростопчин, который сжег Москву!» Все поступки Графа Ростопчина были наперекор желаний и надежд Наполеона, потому что он всеми силами способствовал к опорожнению Москвы, сохранению в ней спокойствия, возжению в сердцах народа не только ненависти, но и презрения к Наполеону. Тогда Наполеон уже сроднился с мыслью, что столицы Государств должны беспрекословно пред ним падать; он даже привык к ненависти, вообще в Европе к нему питаемой, и пренебрегал ею; но для него ново было презрение, которое Граф Ростопчин старался распространить к нему в России. Такой обиды Наполеон не простил. В отмщение выставлял он Графа Ростопчина зажигателем Москвы и в сем отношении хотел явиться невинным пред судом света. Конечно, Русские никому не уступят чести быть первыми виновниками Московского пожара: это одно из драгоценных наследий, какое наш век передаст будущим; но истинным виновником пожара и злополучия столицы останется Наполеон. Без его нашествия не сгорела бы Москва, преданная им на расхищение. Потомство спрашивает: почему Наполеон был безмолвным, равнодушным зрителем неистовств в Москве? Злодеяний нельзя отнести к остававшимся в столице Русским: число их было ничтожно в сравнении со ста тысячами неприятелей, из коих редкий не жег и не грабил. Утушить пожар, возженный Русскими, было не во власти Наполеона, потому что укрощение пламени превосходило силы человеческие, но в четыредневное пребывание свое в Петровском дворце он решительно не принял никаких мер прекратить злодейства и обуздать свою армию, продолжавшую грабить и потом, до самого того времени, когда она принуждена была со срамом бежать из Москвы. Зачем распускал он войска на грабеж, не отправил их за заставы, не запретил им всеми мерами убеждений, строгости, угроз отлучаться от знамен? Зачем преступным послаблением своевольству, буйным страстям, душегубству умножил он до бесконечности число зажигателей, разбойников, святотатцев? Так, не простым завоевателем, а убийцей показался Наполеон на стогнах Московских! На его память должны лечь кровавые явления, совершавшиеся на развалинах Москвы, и обременить его проклятием веков.

   Получение императором Александром известия о падении Москвы

   Молва о падении Москвы доходит до Петербурга. – Донесение Графа Ростопчина. – Отправление в Армию Князя Волконского. – Высочайший рескрипт Князю Кутузову. – Разговор Государя с Полковником Мишо. – Донесение Князя Кутузова. – Обнародование известия о падении Москвы. – Письмо Государя к Шведскому Принцу. – Слова Государя Графу Ливену. – Сбор войск на дороге между Петербургом и Москвой. – Вооружение выходцев из занятых неприятелем губерний. – Меры к опорожнению Петербурга. – Различные Правительственные распоряжения.

   По оставлении Москвы весь следующий день 3 Сентября армия простояла в лагере при Панках; Милорадович, с арьергардом, при Вязовке. 4-го числа армия отступила к Боровскому перевозу, на правый берег Москвы реки; главная квартира была в Кулакове. Дорогой из Панков в Кулаково Князь Кутузов остановился в Жилине, откуда представил Государю донесение об уступлении Москвы. Прежде нежели дошел рапорт его, носилась уже по Петербургу глухая молва о печальном событии, но ей верили мало, ибо она начала оглашаться через неделю после того, как узнали в Петербурге о Бородинском сражении и с часу на час ждали известия о новой битве. Чего желаем, того и надеемся. Молва о падении Москвы распространилась в Петербурге от одного приехавшего оттуда помещика. Его задержали, как разгласителя неблагоприятных слухов, но вскоре показания его подтвердились на самом деле, и разразилось зловещее облако громовыми словами: «Москва взята!» Мертвое оцепенение последовало за сим ударом.
   По окончании военного совета в Филях Князь Кутузов не донес Государю тотчас же, как следовало, о своем намерении уступить Москву без сражения. От его непостижимого, тревожного молчания несколько времени продолжалось недоумение Императора. Весь Петербург говорил, что Наполеон в Москве, а Государь не имел о том официального донесения от Главнокомандующего. Наконец Его Величество получил от Графа Ростопчина следующее письмо, которое пришло поздно, отправленное через Ярославль: «Адъютант Князя Кутузова привез мне Письмо, в коем он требует от меня полицейских офицеров, для сопровождения армии на Рязанскую дорогу. Он говорит, что с сожалением оставляет Москву. Государь! Поступок Кутузова решает жребий столицы и Вашей Империи. Россия содрогнется, узнав об уступлении города, где сосредоточивается величие России, где прах Ваших Предков. Я последую за армией. Я все вывез: мне остается плакать об участи моего Отечества!» Письмо Графа Ростопчина не объясняло двух, самых главных обстоятельств: 1) по каким причинам Князь Кутузов не сразился под Москвой и отступил? 2) зачем он обратился на Рязань? Государь особенно беспокоился о последнем, потому что Рязанская дорога не была путем, который надлежало избрать в военном отношении. Император призвал к себе того из Генерал-Адъютантов, коего с юности своей удостаивал дружественным расположением, Князя Волконского, и сказал ему: «Не понимаю, зачем Фельдмаршал пошел на Рязанскую дорогу. Ему следовало идти на Калужскую. Тотчас поезжай к нему; узнай, что побудило его взять это направление; расспроси об армии и дальнейших намерениях его». Тут же Государь вручил ему следующий рескрипт для доставления Князю Кутузову: «Князь Михаил Илларионович: с 29 Августа не имею Я никаких донесений от вас. Между тем от 1 сентября получил я через Ярославль от Московского Главнокомандующего печальное известие, что вы решились с армией оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело сие известие, а молчание ваше усугубляет Мое удивление. Я отправляю с сим Генерал-Адъютанта Князя Волконского, дабы узнать от вас о положении армии и о побудивших вас причинах к столь несчастной решимости»[336].
   На другой день после отъезда Князя Волконского, 9 Сентября, в 9 часов вечера, прибыл в Петербург Полковник Мишо, отправленный Князем Кутузовым с давно ожиданным донесением. Он ехал на Владимир и Ярославль, посреди многих тысяч жителей, спасавшихся из Москвы и ее окрестностей. «На сем пространстве, – говорит Мишо, родом иностранец, но по чувствам русский, – все были одушевлены мыслью, что Отечество не останется без отмщения, все были исполнены беспредельной преданности к Престолу. Попеременно предавался я то горести, при виде зрелища, представлявшегося моим глазам, то радости, замечая всеобщий энтузиазм и все то, что я слышал на каждом шагу»[337]. Мишо немедленно был представлен Государю, на Каменном Острове. По грустному виду посланного заключил Император, что привезенное им донесение было нерадостное. «Конечно, вы присланы с печальными вестями?» – были первые слова Монарха. «По несчастию, весьма печальными. Москва нами оставлена…» – «Как! – прервал Император. – Разве мы проиграли сражение, или Мою древнюю Столицу отдали без боя?» – «К сожалению, – отвечал посланник, – окрестности Москвы не представили выгодного местоположения для сражения с превосходным в числе неприятелем, а потому Главнокомандующий уверен, что он избрал спасительную меру, сохранив Вашему Величеству армию. Погибель войск не могла спасти Москвы и должна была иметь самые пагубные последствия. Теперь армия, получа все назначенные ей Вашим Величеством подкрепления, встреченные мною повсюду на дороге, где я проезжал, в состоянии будет начать наступательные действия и заставить неприятеля раскаяться, что он дерзнул проникнуть в сердце Вашей Империи!» – «Вошел ли неприятель в Москву?» – «Вошел, Государь, и в эту минуту она превращена уже в пепел; я оставил ее объятую пламенем». Слезы полились из глаз Монарха и затмили их. «Боже мой! – сказал Он. – Что за несчастия!» – «Не огорчайтесь, Государь! Ваша армия ежедневно усиливается…» Прервав слова Мишо, Император сказал: «Из всего, что с нами сбывается, Я заключаю, что Провидение требует от нас великих пожертвований, особенно от Меня. Я готов покориться воле Его, но скажите: что говорили войски, когда древнюю Столицу Мою оставили без выстрела? Не подействовало ли это на нравственность солдат? Не заметили ль вы упадка в духе?» – «Позволите ли мне, Ваше Величество говорить Вам откровенно, как солдату?» – «Я этого всегда требую, но теперь прошу, вас: не скрывайте от Меня ничего, скажите Мне чистосердечно все, что знаете». – «Государь! я должен Вам признаться, что оставил армию, от Главнокомандующего до последнего солдата, в неописанном страхе…» – «Что вы говорите? От чего происходит страх? Ужели Мои Русские сокрушены несчастием?» – «Нет, Ваше Величество, они только боятся, чтоб Вы, по доброте Вашего сердца, не заключали мира; они горят желанием сразиться и доказать Вам храбростью своей и пожертвованием жизни, сколь они Вам преданы!»
   Государь, потрепав Мишо по плечу, сказал: «Вы облегчили Мое сердце; вы Меня успокоили. Возвратитесь в армию, говорите Моим верноподданным, везде, где вы будете проезжать, что если у Меня не останется ни одного солдата, то Я созову Мое верное Дворянство и добрых поселян, буду Сам предводительствовать ими и подвигну все средства Моей Империи. Россия представляет Мне более способов, чем полагает неприятель. Но если судьбой и Промыслом Божьим предназначено Роду Моему не царствовать более на Престоле Моих Предков, то, истощив все усилия, Я отращу себе бороду до сих пор (показывая рукою на грудь Свою) и лучше соглашусь питаться хлебом в недрах Сибири, нежели подписать стыд Моего Отечества и добрых Моих подданных, пожертвования коих умею ценить. Провидение испытывает нас; будем надеяться, что оно нас не оставит». При сих словах Император начал ходить по комнате; лицо Его пламенело. Возвращаясь скорыми шагами, Он крепко сжал руку посланного и продолжал: «Не забудьте, что Я вам теперь говорю; может быть, настанет время, когда мы вспомним об этом с удовольствием: Наполеон или Я, Я или он – но: вместе мы не можем царствовать. Я узнал его; он более не обманет Меня». – «Государь! – отвечал Мишо. – Ваше Величество подписываете в сию минуту славу Вашего народа и спасение Европы». – «Да исполнится предсказание ваше, – сказал Александр, – подите отдыхать и будьте готовы возвратиться в армию»[338].
   Как в зеркале, выражаются в сих словах чувствования Монарха, Коему Отечество обязано избавлением. Велико было несчастие Александра, но Он был выше злополучия. Об Его твердость, как волны моря о гранитную скалу, разбились надежды завоевателя, мечтавшего покорением Москвы поколебать Российского Монарха. Без железной воли Александра: не вступать ни в какое соглашение с Наполеоном, биться с ним до крайности – тщетны были бы храбрость войск, самоотвержение народа. В исполинском подвиге, предпринятом Александром, судьба готовила Ему тяжкие испытания, но тем более подобает Ему вечное благодарение России, что на пути к великой цели Он мужественно и твердо боролся с превратностями счастья.
   Донесение Князя Кутузова, привезенное Полковником Мишо, было следующее: «После столь кровопролитного, хотя и победоносного с нашей стороны от 26 Августа сражения должен я был оставить позицию при Бородине, по причинам, о которых имел счастие донести Вашему Императорскому Величеству. После сражения того армия была приведена в крайнее расстройство; 2-я армия весьма уже ослабела. В таком истощении сил приближались мы к Москве, имея ежедневно большие дела с авангардом неприятельским, и на сем недальнем расстоянии не представилось позиции, на которой мог бы я с надежностью принять неприятеля. Войска, с которыми надеялись мы соединиться, не могли еще прийти; неприятель же пустил две новые колонны, одну по Боровской, а другую по Звенигородской дорогам, стараясь действовать на тыл мой от Москвы; а потому не мог я никак отважиться на баталию, которой не выгоды имели бы последствием не только разрушение остатков армии, но и кровопролитнейшее разрушение и превращение в пепел самой Москвы. В таком, крайне сомнительном положении, по совещанию с первенствующими нашими Генералами, из которых некоторые были противного мнения, должен был я решиться попустить неприятелю войти в Москву, из коей все сокровища, арсенал и все почти имущества, как казенные, так и частные, вывезены, и ни один дворянин в ней не остался.
   Осмеливаюсь всеподданнейше донести Вам, Всемилостивейший Государь, что вступление неприятеля в Москву не есть еще покорение России. Напротив того, с войсками, которые успел я спасти, делаю я движение на Тульскую дорогу. Сие приведет меня в состояние защищать город Тулу, где хранится важнейший оружейный завод, и Брянск, в котором столь же важный литейный двор, и прикрывает мне все ресурсы, в обильнейших наших губерниях заготовленные. Всякое другое направление пресекло бы мне оные, равно и связь с армиями Тормасова и Чичагова, если бы они показали большую деятельность на угрожение правого фланга неприятельского. Хотя не отвергаю того, чтобы занятие Столицы не было раной чувствительнейшею, но, не колеблясь между сим происшествием и теми событиями, могущими последовать в пользу нашу с сохранением армии, я принимаю теперь в операции со всеми силами линию, посредством которой, начиная с дорог Тульской и Калужской, партиями моими буду пересекать всю линию неприятельскую, растянутую от Смоленска до Москвы, и тем самым отвращая всякое пособие, которое бы неприятельская армия с тылу своего иметь могла, и, обратив на себя внимание неприятеля, надеюсь принудить его оставить Москву и переменить всю свою операционную линию. Генералу Винценгероде предписано от меня держаться самому на Клинской, или Тверской дороге, имея между тем по Ярославской казачий полк, для охранения жителей от набегов неприятельских партий. Теперь, в недальнем расстоянии от Москвы собрав мои войска, твердой ногой могу ожидать неприятеля, и, пока армия Вашего Императорского Величества цела и движима известной храбростью и нашим усердием, дотоле еще возвратная потеря Москвы не есть потеря Отечества. Впрочем, Ваше Императорское Величество Всемилостивейше согласиться изволите, что последствия сии нераздельно связаны с потерей Смоленска и с тем расстроенным состоянием войск, в котором я оные застал. Полковник Мишо объяснит Вашему Императорскому Величеству обстоятельнее положение наших дел».
   Донесение Князя Кутузова, им самим диктованное, есть выражение сердца скорбного, духа спокойного, мысли ясной, дальновидной. Он излагает неопровержимые причины, побудившие его отказаться от сражения под Москвой; как Русский, болеет о Москве, которой сражением не хотел подвергнуть гибели и разрушению; как подданный, дерзает утешать Монарха, что потеря столицы не есть потеря Отечества. Наконец, в кратком очерке, достойном великого полководца, представляет он дальнейшие предположения, совершенно оправдавшие впоследствии предусмотрительность его и глубоко обдуманные мысли. Неверно только одно в его донесении: вывоз арсенала из Москвы; но в тогдашней суматохе нельзя было знать Князю Кутузову, что успели спасти из казенного имущества.
   О столь важном событии, как занятие столицы неприятелем, Император повелел издать во всенародное известие следующее объявление: «С крайней и сокрушающей сердце каждого сына Отечества печалью сим извещается, что неприятель Сентября 3-го числа вступил в Москву. Но, да не унывает от сего великий народ Российский. Напротив, да поклянется всяк и каждый воскипеть новым духом мужества, твердости и несомненной надежды, что всякое наносимое нам врагами зло и вред обратятся напоследок на главу их. Неприятель занял Москву не от того, чтобы преодолел силы наши или ослабил их. Главнокомандующий, по совету с первенствующими Генералами, нашел за полезное и нужное уступить на время необходимости, дабы с надежнейшими и лучшими потом способами превратить кратковременное торжество неприятеля в неизбежную ему погибель. Сколь ни болезненно всякому Русскому слышать, что первопрестольный град Москва вмещает в себе врагов Отечества своего, но она вмещает их в себе пустая, обнаженная от сокровищ и жителей. Гордый завоеватель надеялся, вошед в нее, соделаться повелителем всего Российского Царства и предписать ему такой мир, какой заблагорассудит, но он обманется в надежде своей и не найдет в столице не только способов господствовать, ниже способов существовать. Собранные и от часу больше скопляющиеся силы наши окрест Москвы не престанут преграждать ему все пути и посылаемые от него для продовольствия отряды ежедневно истреблять, доколе не увидит он, что надежда его на поражение умов взятием Москвы была тщетная и что поневоле должен он будет отворять себе путь из нее силой оружия. Положение его есть следующее: он вошел в землю нашу с тремястами тысяч человек, из которых главная часть состоит из разных наций людей, служащих и повинующихся ему не от усердия, не для защиты своих отечеств, но от постыдного страха и робости. Половина сей разнонародной армии его истреблена, частью храбрыми нашими войсками, частью побегами, болезнями и голодной смертью. С остальными пришел он в Москву. Без сомнения, смелое или, лучше сказать, дерзкое стремление его в самую грудь России и даже в самую древнейшую столицу удовлетворяет его честолюбию и подает ему повод тщеславиться и величаться, но конец венчает дело. Не в ту страну зашел он, где один смелый шаг поражает всех ужасом и преклоняет к стопам его и войска и народ. Россия не привыкла покорствовать, не потерпит порабощения, не предаст законов своих, веры, свободы, имущества. Она до последней в груди капли крови станет защищать их. Всеобщее повсюду видимое усердие и ревность в охотном и добровольном против врага ополчении свидетельствуют ясно, сколь крепко и непоколебимо Отечество наше, ограждаемое бодрым духом верных его сынов. И да не унывает никто: и в такое ли время унывать можно, когда все состояния Государственные дышат мужеством и твердостью? Когда неприятель с остатком отчасу более исчезающих войск своих, удаленный от земли своей, находится посреди многочисленного народа, окружен армиями нашими, из которых одна стоит против него, а другие три стараются пересекать ему возвратный путь и не допускать к нему никаких новых сил? Когда Испания не только свергла с себя иго его, но и угрожает ему впадением в его земли? Когда большая часть изнуренной и расхищенной от него Европы, служа поневоле ему, смотрит и ожидает с нетерпением минуты, в которую бы могла вырваться из-под власти его, тяжкой и нестерпимой? Когда собственная земля его не видит конца проливаемой ею для славолюбия своей и чужой крови? При столь бедственном состоянии всего рода человеческого не прославится ли тот народ, который, перенеся все неизбежные с войной разорения, наконец терпеливостью и мужеством своим достигнет до того, что не токмо приобретет сам себе прочное и ненарушимое спокойствие, но и другим Державам доставит оное, и даже тем самым, которые против воли своей с ним воюют? Приятно и свойственно доброму народу за зло воздавать добром. Боже Всемогущий! обрати милосердные очи Твои на молящуюся Тебе с коленопреклонением Росийскую Церковь. Даруй поборающему по правде верному народу Твоему бодрость духа и терпение. С ними, да восторжествует он над врагом своим, да преодолеет его и, спасая себя, спасет свободу и независимость Царей и Царств!»
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 [51] 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация