А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Описание Отечественной войны в 1812 году" (страница 50)

   Упадавших под бременем ноши, изъязвленных, полумертвых били, топтали ногами, таскали по земле, доколе жертвы их варварства не лишались чувств.
   Повсюду раздавались стоны изнемогавших от ран, вопли обруганных, умиравших жен, во храмах Божиих ржание коней, крик и проклятия разъяренных грабителей, треск падавших стен и железных листов, летевших с крыш, стрельба из ружей и пистолетов. Между дымившимися бревнами, на раскаленном прахе лежали сожженные части человеческих трупов и лошадей; окрест были развалины, а на них кровавые жертвы. Благочестивые, сединами украшенные священники, в облачении, с крестом в руках, чем надеялись воздержать извергов, при дверях церквей падали от острия меча. По телам их вбегали неприятели в средину церквей, срывали, разметывали по полу и попирали ногами иконы, украшения престолов. Конечно, от сотворения мира ни один изверг так не бешенствовал на земле, как шайки Наполеоновы в Москве. Конечно, во многие тысячелетия не было еще ни одного дня, в который солнце было бы свидетелем таких злочестий, ни одной ночи, мрак коей сокрыл столько преступлений. Не осталось закона нравственного и гражданского, ни одного обряда священного, над коим не поругались враги, преступления, которого не соделали, лютости, которой не привели в действие. Орды диких возымели бы более чувства, нежели так называвшиеся просвещенные Европейцы. Врываясь в Россию, Монголы и Татары чтили храмы нашего Бога: рука Азиатского языческого воина не прикасалась к святыне их, но в наше время мы видели Христиан, грабивших, осквернявших церкви Христовы.
   Прошло более четверти века, а вопрос о причинах пожара Московского еще не решен. Наполеон в своих бюллетенях отклонял от себя вину в сожжении столицы. То же самое подтверждал он несколько раз на уединенной скале Св. Елены, где медленно умирал, терзаемый воспоминаниями о потерянном величии и грустным сознанием в ничтожестве своих усилий против России, виновницы его падения. Книги, журналы, все типографские станки, в 1812 году подвластные Наполеону, провозгласили зажигателем Русское Правительство, и орудием его выставляли Графа Ростопчина. Наполеон и его клевреты говорили о сей выдумке с такой уверенностью, подобрали столько правдоподобных доказательств, что никто не сомневается в их вымышленных показаниях. Поверили еще и потому, что видели, как в роковом борении с Наполеоном не жалела Россия ничего для своего спасения, от которого зависела участь Европы. У нас, во время войны, слагали вину в зажигательстве на неприятелей, а ныне мнения о Московском пожаре разделены и колеблются. Обозрим происшествие с разных сторон, после него нетрудно будет вывесть справедливое заключение и единожды навсегда определить истину.
   Сжечь столичный город Империи надлежало иметь Главнокомандующему Москвы Высочайшее повеление. Такого повеления дано не было. Скажут, может быть, что в военные соображения Князя Кутузова входило истребление столицы и что, по званию Главнокомандующего армией, облеченный во власть Императорского Величества, он уполномочил Графа Ростопчина на пожар. Фельдмаршал не давал ему на то никаких приказаний, и не прежде, как по окончании совета в Филях, уведомил его об оставлении Москвы без боя. До какой степени сохранение Москвы озабочивало Князя Кутузова, видно из донесения его Государю, где он говорит, что одной из причин, побудивших его не принять сражения близ Поклонной горы, было опасение, что «в случае неудачи последовало бы кровопролитнейшее разрушение и превращение в пепел самой Москвы»[324]. Остается третье предложение, что Граф Ростопчин самопроизвольно зажег город. Одаренный пылким, отважным духом, он был способен на такой отчаянный поступок; однако же он не привел его в действие. Надежда на сражение, в котором уверяли его, сперва Барклай-де-Толли, от Витебска до Царева Займища, а потом Князь Кутузов, до вечера 1 Сентября, была достаточной причиной к сохранению столицы, дабы не лишить Русскую армию всех источников пособий, какие представлял обильный город, находившийся в тылу ее. До вечера 1 Сентября не могло входить в расчет и было противно выгодам нашим истреблять Москву, а потому не делано было приготовлений к пожару, который не нанес бы вреда и самому неприятелю, ибо не лишил бы его способов помещения и продовольствия. Сжечь Москву вовсе, дотла, было невозможно. Сколь ни великий предположить пожар, но все еще осталось бы довольно казенных зданий и частных домов, где мог поместиться неприятель. Жизненные припасы, находившиеся в Москве, были незначительны. Москва снабжается посредством зимнего пути и весеннего плавания до Сентября, а потом на плотах до зимы. Но война началась в Июне, и Наполеон занял Смоленск 7 Августа. Все подвозы в Москву оттого остановились. Не заботились уже о снабжении припасами города, без защиты, без укреплений, угрожаемого неприятельским вторжением. В течение Августа большая часть муки, бывшей в казенных магазинах и в лавках хлебных продавцов, перепечена в хлебы и сухари. 13 дней сряду, по 600 телег, нагруженных сухарями, крупой и овсом, отправлялись каждое утро к армии, и потому пожаром лишить неприятеля продовольствия не могло входить в соображение, а равно и средств к помещению. Наконец, если бы предположение сжечь Москву и существовало, то даже и в военном отношении было для нас полезнее не приводить его в исполнение и тем удержать Наполеона несколько времени в уцелевшей Москве, не заставляя его, чего также от пожара можно было ожидать, тотчас выступить с пепелища и тем принудить Князя Кутузова к сражению, выгоды коего были тогда на стороне неприятеля, ибо в то время Наполеон превосходил нас силами. Следующие два собственноручных донесения Графа Ростопчина к Государю свидетельствуют, что не он был главным виновником пожара: 1) «Приказание Князя Кутузова везти на Калужскую дорогу провиант было отдано 29 Августа. Это доказывает, что он тогда уже хотел оставить Москву. Я в отчаянии, что он скрывал от меня свое намерение, потому что я, не быв в состоянии удерживать города, сжег бы его и лишил бы Бонапарта славы взять Москву, ограбить ее и потом предать пламени. Я отнял бы у Французов и плод их похода и пепел столицы. Я заставил бы их думать, что они лишились великих сокровищ, и тем доказал бы им, с каким народом они имеют дело»[325]. 2) «До 30 Августа Князь Кутузов писал мне, что он будет сражаться. 1 Сентября, когда я с ним виделся, он то же самое мне говорил, повторяя „И в улицах буду драться“. Я оставил его в час пополудни. В 8 часов он прислал мне известное письмо, требуя полицейских офицеров, для препровождения армии из города, оставляемого им, как он говорил, с крайним прискорбием. Если бы он мне сказал это за два дня прежде, то я сжег бы город, отправивши из него жителей»[326].
   Таким образом, уничтожается обвинение в умышленном и заранее придуманном зажжении Москвы Российским Правительством. Спрашивается: отчего же произошел пожар? Известясь, в 8 часов вечера, 1 Сентября, от Князя Кутузова, о намерении отступить от Москвы без сражения, Граф Ростопчин велел разбивать бочки с вином, что делаемо было во всю ночь и на следующее утро. Легко представить себе происходивший при подобном действии беспорядок. Дело исполнялось по большей части в ночном мраке и в такое время, когда каждый, кто мог, старался спасаться, а другие обрекали себя на смерть, когда снимались караулы, улицы загромождены были обозами, уходили воинские команды и полиция и над Москвой носилось зарево бивачных огней. Сверх того, 2 Сентября, в 5 часов утра, Граф Ростопчин приказал одному следственному приставу отправиться на Винный и Мытный дворы, в Комиссариат и на не успевшие к выходу казенные и партикулярные барки у Красного Холма и Симонова монастыря и в случае вступления неприятеля истреблять все огнем, «что, – пишет пристав в донесении, – было мной исполняемо в разных местах, по мере возможности, в виду неприятеля, до 10 часов вечера, а в 11-м часу из-за Москворечья, переправясь верхом вплавь ниже Данилова монастыря, около 2 часов пополуночи, соединился я с нашим арьергардом, следовал до главной квартиры, расположенной за Боровским перевозом, и после отправлен Князем Кутузовым в Ярославль»[327]. Князь Кутузов, с своей стороны, известясь, что не было никакой возможности спасти от неприятеля Комиссариатские барки, следовавшие позади остановившихся за тяжестью груза артиллерийских барок, приказал их жечь и топить. В одно время загорелись амуничные вещи и полетели на воздух огнестрельные снаряды.
   Таковы были причины первых пожаров. В то же время загорались дома и лавки, но уже не по чьему-либо приказанию, не по наряду, но по патриотическим чувствованиям Русских или по врожденному в них свойству скорее уничтожить, чем уступить, придерживаясь поговорки: «Не доставайся же никому!» Русские дележа не любят: не наше, так ничье. До пленения столицы думали, что с нею сопряжена участь России, но когда Москва пала, говорили в народе: «Пусть пропадает Москва, лишь бы в ней похоронить Французов». Жалели не о том, что горело, но хотели только, чтобы ничего не осталось злодеям. При вступлении неприятеля в Москву многие из Французских генералов и офицеров бросились в Каретный ряд, занимающий целую улицу. Они выбирали кареты, коляски, дрожки, брички и замечали их своими именами. Хозяева в тот же вечер, по общему между собою согласию, не желая снабдить неприятеля экипажами, зажгли свои лавки. Еще до вторжения Французов купцы, мастеровые и люди простого народа, сходясь между собой, судили о предстоявшей грозе, о возможности неприятельского вторжения в Москву и обыкновенно говорили: «Лучше все сожечь». Слова сии не принадлежат исключительно Москвичам, но суть выражение того духа истребления, который был общим в коренных Русских губерниях. Везде были приняты меры для сожжения казенных запасов, на случай приближения неприятелей, а частные люди сами истребляли свое имущество. Во время отступления армий, когда через деревни проходили последние войска арьергарда, крестьяне спрашивали: «Не пора ли зажигать избы?» Всюду действовали одни и те же побуждения, с той разницей, что в селениях и деревнях происходили пожары в малом размере, а в Москве разлился огонь в огромном объеме.
   В ночи с 2 на 3 Сентября загорелась зажженная Русскими в разных концах Москва. Распространению пожара способствовали и Французские зажигатели, что свидетельствуют Русские, бывшие тогда в Москве. Дослушаем достовернейшого из них, начальника Воспитательного Дома, Действительного Статского Советника Тутолмина. Он имел Высочайшее повеление от Императрицы Марии Феодоровны оставаться в Москве, с малолетними воспитанниками, отправив заблаговременно в Казань имевших от роду более 11 лет. При вступлении неприятеля в Москву Французский Комендант Дюропель, по просьбе Тутолмина, поставил в Воспитательный Дом, для охранения, 12 жандармов с офицером. Вскоре загорелась Москва. Тутолмин употреблял все усилия, стараясь предохранить от огня вверенное ему заведение, расставил воспитанников и надзирателей, с шайками и вениками, гасить искры, сыпавшиеся, как снег, и заливать загоравшиеся места. «Таким образом спасен дом, – доносил он Императрице Марии Феодоровне, – но невозможно было спасти нашей аптеки, со всем строением и медикаментами, ибо, когда я и подчиненные мои, с помощью пожарных труб, старались загасить огонь, тогда Французские зажигатели поджигали с других сторон вновь. Наконец некоторые из стоявших в доме жандармов, оберегавших меня, сжалившись над нашими трудами, сказали мне: «Оставьте; приказано сжечь». После чего все обратилось в пламя и не было возможности спасти аптеки. После того ужасного пожара я все еще оставался в величайшей опасности, ибо не переставали ходить Французские зажигатели около дома»[328].
   С первой ночи пустились на грабеж толпы неприятелей, ибо всем стоявшим близ Москвы войскам Наполеоновым было разрешено грабить столицу. К ним, без сомнения, присоединились бродяги из Русских, остававшиеся в Москве, и легко статься может, что вместе с неприятелями старались о распространении пожара, в намерении с большей удобностью грабить в повсеместной тревоге. Тут напрасны были усилия некоторых Французских генералов к утушению пожара, разрушавшего занимаемые ими дома. Они в огонь, огонь за ними. Выводимые ими для гашения команды поразбегались и приставали к хищникам. Огнем и вихрем заглушался голос начальников, а иные из них делили с солдатами награбленную добычу и сами ходили за ней. Скоро забушевали жестокие ветры, и во все стороны разносили головни, дым, пламя; всякое средство, всякое усилие рук человеческих к утушению огня сделались невозможным, и в трое суток сгорело 6496 разного рода зданий[329].
   Стараясь решительно отклонить от себя нарекания в пожаре, и особенно в ужасных его следствиях, Наполеон не удовольствовался одним отрицанием. Попиравший ногами все права народов, по произволу срывавший венцы с Монархов, восхотел он облечься в законные формы и учредил Комиссию для суждения 20 Русских, коих Французы назвали зажигателями. Комиссия состояла исключительно из Французских военных[330]. Ее определение было следующего содержания: «Комиссия открыла заседание чтением следствия об уликах и оправдании подсудимых. Потом представлено было 26 обвиненных[331], не имевших на себе оков. Комиссия выслушала поодиночке показания свидетелей и обвиненных, пойманных на месте преступления, когда они зажигали дома. Принесли разные вещи, употребленные к зажиганию: фитили, ракеты, фосфорные замки, серу и другие составы, найденные частью при обвиненных, а частью во многих домах, где они были нарочно подожжены. Комиссия удостоверилась, что Российское Правительство, уже за 3 месяца предвидя опасность, в какую повергнуло себя начатием войны, и невозможность препятствовать Французской армии вступить в Москву, решилось употребить в свое защищение необыкновенные средства зажигательства и истребления, отвергнутые просвещенными народами. С сей целью оно приняло предложение Английского доктора Шмита, называвшего себя Немцем, по ремеслу механика и машиниста. Быв призван в Россию и приехав туда в начале Мая, после некоторых тайных переговоров с начальством, поселился он в селе Воронцове, в 6 верстах от города по Калужской дороге, куда поставили 160 человек пехоты и 12 драгун, для охранения тайных действий Шмита и недопущения к нему любопытных. Всем известно, что он строил воздушный шар, чрезвычайной величины, где должна была находиться истребительная машина, и коим, по его уверению, он мог управлять по произволу. Около двух недель перед вступлением Французской армии в Москву послано в Воронцово 7 больших бочек пороха с фейерверками. Доказано, что приготовление к построению шара только выдумано для сокрытия истины: в Воронцове ничем другим не занимались, кроме составления фейерверков и зажигательных машин, на что отпускались Правительством деньги.
   После сражения при Можайске Граф Ростопчин, уверенный в скором прибытии Французской армии, решился сжечь столицу всеми средствами, находившимися в его власти. Между разными объявлениями его к жителям примечательны следуюшие: «Вооружитесь чем бы то ни было, особливо вилами, оружие сие тем более способно против Французов, что они не тяжелее соломенного снопа; если не победим врагов, то сожжем их в Москве, когда они осмелятся войти в столицу». Для вернейшего достижения цели Граф Ростопчин, прежде своего отъезда, велел выпустить из тюрьмы до 800 преступников. Свобода дана им с условием поджечь город в 24 часа после вступления Французских войск. Офицеры Русской армии и полицейские получили тайно приказ остаться в Москве, переодетыми, дать сигнал к пожару и распоряжать им. Доказано, что Граф Ростопчин для отнятия всех средств к потушению огня приказал вывезть, поутру 2/14 Сентября, все пожарные трубы, крючья, ведры. Разные зажигательные составы, особливо замки, или пузыри, наполненные фосфором и обвернутые в холстине, обсыпанной серой, которые были запрятаны в домах, явно доказывают, что пожар произошел от намерения, принятого заблаговременно. Фитили и ракеты, найденные у многих солдат и захваченных людей разного звания, открыли настоящих начинщиков пожара. Большая часть их, пойманные при самом преступлении, тотчас, при первом движении негодования, расстреляны Французскими патрулями или убиты на месте жителями. Комиссия, совещавшись при запертых дверях, в присутствии одного только Императорского Прокурора, приговорила 10 обвиненных к смертной казни, которая немедленно и приведена в исполнение, а остальных 16 осудила на тюремное заключение».
   Таковы были действия Комиссии. Обвинителями, доносчиками, свидетелями, судьями были Французы, выдумавшие обвинение для отстранения от Наполеона нареканий в бедствиях Москвы. То было судилище раболепное, кровавое, а доводы его и заключения о намерении нашего Правительства сжечь Москву посредством шара и колодников не что иное, как сцепление вымыслов и лжи. Неоспоримым тому доказательством послужит следующее изложение истинных обстоятельств дела. 5 Мая 1812 года был послан в Москву иностранец Леппих. Он взялся сделать огромный шар, подняться с ним на воздух, с 50 человеками, и спустить на неприятельскую армию два ящика, наполненные истребительными веществами. Работы производились в тайне. Несколько мастеров приехало с изобретателем; кузнецы и слесаря были высланы из Петербурга, для того чтобы не огласить предприятия. Леппиху отвели дом в 7 верстах от Москвы на Калужской дороге, приставили к нему полицейскую команду и распространили слух, будто он делает земледельческие орудия для Гражданского Губернатора Обрескова. Однако же скоро узнали в Москве, что готовится шар, о чем и Граф Ростопчин напечатал следующее объявление: «Здесь мне поручено от Государя сделать большой шар, на котором 50 человек полетят, куда захотят, и по ветру и против ветра, а что от него будет, узнаете и порадуетесь. Если погода будет хороша, то завтра или послезавтра ко мне будет маленький шар для пробы. Я вам заявляю, чтоб вы, увидя его, не вздумали, что это от злодея, а он сделан к его вреду и погибели». Изобретение казалось сначала удобоисполнительным до такой степени, что Граф Ростопчин писал: «Леппих уничтожил мои сомнения. Когда шар будет готов, машинист хочет лететь в Вильну. Не улетит ли он к неприятелю?»[332]; «Я совершенно уверен в успехе. Леппих предлагает мне с ним вместе отправиться в путь, но я не смею оставить моего места без Высочайшего разрешения»[333].
   Два маленьких шара, назначенные для опыта, были готовы 13 Августа; большой надеялись окончить 30-го того же месяца. На пробном шаре хотели пустить 5 человек, для чего назначили день и предупредили город печатным объявлением. Вскоре, однако, оказалось, что предприятие не может состояться. Вместо назначенных для приготовления 6 часов прошло 5 дней, и тогда, вместо пяти человек, могли подняться только двое. Тут нашлись опять затруднения; кончилось тем, что Граф Ростопчин, сперва не имевший сомнения в успехе, назвал Леппиха шарлатаном. 1 Сентября отправил он его в Петербург, а шар, инструменты и другия снадобья, стоившие 163 000 рублей, в Нижний Новгород. Второпях не успели всего уложить, а потому оставшиеся в небольшом количестве материалы, найденные неприятелями, послужили им предлогом к вымыслу, будто шар готовили для сожжения Москвы. Может показаться странным: почему прибегали к новому, опытом не доказанному средству истребления против врагов? Такой вопрос весьма понятен ныне, среди мира и благоденствия, когда под мощной Державой НИКОЛАЯ, видимо осененная благодатью Всевышнего, Россия ограждена от неприятельских против нее покушений. Но надобно мысленно перенестись в тогдашнее время бурь и треволнений, когда вся Европа нахлынула на наше Отечество и висело над ним иго, подобное ярму, некогда наложенному на Россию Татарами. В таких обстоятельствах явилось предложение нанести гибель врагам, которые уже не издали грозили, но дотрагивались до самого сердца Государства. Следовательно, надлежало бы более тому удивляться, если бы подобное предложение было отринуто, нежели тому, что согласились испытать его. Почему нам было не изобретать необычайных средств против нашествия, имевшего целью наложить на Россию оковы рабства? Ад надобно было отражать адом.
   Определение кровавого судилища о 800 арестантах, будто бы выпущенных из тюрьмы для поджога, столь же несправедливо, как и заключение о шаре. В Москве было 620 колодников[334]. Такое значительное число накопилось оттого, что по мере приближения неприятельской армии к губерниям Витебской, Могилевской, Смоленской и Минской отправляли арестантов в Москву. 31 Августа все они, кроме двух, отосланы из Москвы в Нижний Новгород, под конвоем 10-го полка ополчения. Из дел Нижегородского Губернского Правления видно, что, за исключением умерших и заболевших дорогой, арестанты прибыли 23 Сентября к месту своего назначения. Доказательством тому служит следующее письмо Нижегородского Гражданского Губернатора Руновского к Графу Ростопчину: «Вместе с отношением ко мне Г-на Владимирского Гражданского Губернатора, по повелению Его Светлости Князя Михаила Ларионовича Кутузова, доставлены в Нижний Новгород, минувшего Сентября 23-го, бывшие при 10-м пехотном полку, полученные от Г-на Московского Гражданского Губернатора арестанты, из числа 620, за убылью некоторых из них в пути, остальные 540 человек»[335]. Следственно, Москву жгли не колодники, потому что во время пожара были они на пути в Нижний Новгород.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 [50] 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация