А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Описание Отечественной войны в 1812 году" (страница 49)

   Когда арьергард и обозы отошли за 4 версты, назначены были черты для передовых постов обеих воевавших сторон. Генералы разъехались; офицеры начали выставлять передовую цепь. Милорадович расположился в ближней деревне, как вдруг прибыл к нему Генерал-Майор Панчулидзев с донесением, что два эскадрона его полка, которые или запоздали, или заблудились в Москве, не успели присоединиться к арьергарду и остановлены позади неприятельской цепи. Милорадович послал требовать возвращения их, но, почитая дело слишком важным, сел верхом, опередил Адъютанта, проскакал один, без трубача, через неприятельские посты, сказал приветствие Себастиани и, не ожидая его ответа, скомандовал нашим двум эскадронам: «По три направо заезжай!» Вывел их из неприятельской цепи и с ними вместе освободил еще множество подъехавших из Москвы экипажей. Итак: сдачи Москвы не было. По праву народному сдача происходит на положительных, определенных условиях и соглашениях. Милорадович просто сказал Мюрату: «Истреблю Москву и погибну сражаясь, если вы будете препятствовать моему отступлению». Это не условие, не соглашение, а угроза; следственно: Москва не была сдана.
   Присутствие духа, оказанное Милорадовичем, принесло несметную пользу армии и Московским жителям. Оно сохранило великое число частного и казенного имущества, могшего достаться во власть неприятеля, и выиграло несколько часов бесценного времени, в которое армия, арьергард и обыватели столицы успели свободно выйти из нее. Положим, что нашелся бы другой Генерал с равными достоинствами, но Милорадович имел перед всеми то преимущество, что его имя, громкое в Европе с Италийского похода, было уважаемо неприятелем, и это обстоятельство во многом способствовало успешным действиям его при отступлении из Москвы, во время коего он распоряжался по внушению своей природной отваги. Он был на войне всегда таков, каким описан здесь, а в мирное время, беспечный, расточительный, затруднялся только в одном – изобретении наслаждений. «Чтоб быть с вами в деле, – сказал ему Ермолов, – нужно иметь две жизни: одну свою, а другую в запасе».
   Когда Милорадович шел к Коломенской заставе, Винценгероде выступал на Владимирскую дорогу, обходя вокруг северных предместий Москвы. К нему примкнули лейб-казачий и Изюмский гусарский полки. Находясь у Милорадовича, были они посланы для обозрения неприятеля, на правое крыло, и потом, отрезанные от арьергарда, не могли более присоединиться к нему. Винценгероде стал сперва близ Ярославской дороги, потом поворотил к Клину и вышел при селе Пешковском на Петербургскую дорогу, оставя на Ярославской казачий полк, с приказанием сохранять сообщения влево с армией и вправо с отрядом. В обязанность полкового казачьего командира было также вменено обо всем, что произойдет важного и достойного примечания, доносить прямо в Ярославль, находившейся там Великой Княгине Екатерине Павловне. Ее Высочество только что разрешилась тогда от бремени Принцем, который ныне, находясь в России, добродетелями своими оживляет воспоминание о незабвенной своей родительнице.
   В Москве оставлено Русских и иностранных пушек 156, более 80 000 ружей, карабинов, штуцеров, пистолетов, в том числе половина негодных, с лишком 60 000 белого оружия, 20 000 пуд пороха, 27 000 ядер, гранат, бомб, бранскугелей[314]. Причина, почему Артиллерийское Депо не было заблаговременно вывезено, заключалась в беспрерывном удовлетворении поступавших ежедневно из армии требований оружия и пороха, в общей уверенности насчет безопасности Москвы и в убеждении неминуемого сражения под ее стенами. Правда, велено было уложить и приготовить к отправлению Артиллерийское Депо, но вместе с тем ежедневно получались приказания об отпуске в армию снарядов. В исходе Августа 175 пушек отправлено в Нижний Новгород, но в то время, когда их отсылали, привозили в Москву новые орудия из Киева и Брянска. Для поднятия всего Депо, в коем заключалось 161 888 пудов веса, надобно было 6457 подвод, или 18 барок. В приискании тех и других встречались затруднения.
   То подводы, назначенные для Депо, обращались под своз раненых, то барки оказывались ненадежными и без палуб, то не было лоцманов. Время проходило в переписке разных начальств, а между тем определительно не знали: отсылать ли Депо или оставаться ему в Москве для сражения, к которому все готовились. Часть пороха и свинца была уже погружена на 8 барках, отправленных с Комиссариатскими вещами, тоже сложенными на суда. Некоторые из передовых барок остановились за слишком большим грузом. Спасти их от неприятеля не было возможности, и по приказанию Князя Кутузова они сожжены или потоплены. То, что не было положено на барки, сгорело в пожаре, расхищено неприятелем или нашими потоплено перед самым вступлением французов. Вообще потеря Московского артиллерийского ведомства состояла в 2 170 820, а Комиссариатского в 2 676 896 рублях[315].
   Также остались в Москве невывезенными 608 старинных Русских и 453 Турецких и Польских знамен и более 1000 старинных штандартов, значков, булав и других военных доспехов; почти все они сгорели. С начала войны свозили раненых в большом количестве с разных полей сражений в Москву, как в безопасное место, где они могли иметь приют и помощь. По сближении армий к Москве отправляли раненых внутрь Империи, но за всем тем накопилось их в последнее время до нашествия неприятельского 31 000[316]. Недостаток в подводах увеличивался; ближние уезды пустели и истощались чрезвычайными разного рода нарядами. Невзирая на все усилия гражданского начальства, принуждено оно было покинуть в Москве до 10 000 раненых, из коих весьма немногие спаслись от огня, голода и свирепства неприятелей. Что касается до числа жителей, бывших в Москве при нашествии неприятеля, то с достоверностью знать его нельзя. На запрос, сделанный по сему предмету Князем Кутузовым Графу Ростопчину, последний отвечал, что 2 сентября находилось в Москве примерно до 10 000 обывателей. Большая часть их старались уходить во время занятия Москвы французами, так что в Октябре, при выступлении неприятеля, было в столице не более 3000 человек[317]. Если не совершенно все было вывезено из Москвы, то потому, что всей Москвы нельзя было вывезть в один месяц. Когда одноглавый орел мгновенно вознесся над осиротелым Кремлем, Москва походила на безжизненный труп; однако же в ней оставались драгоценнейшие из сокровищ: церкви Божии, гробы Святителей, прах Царей.

   Пленение и пожар Москвы

   Наполеон у Дорогомиловской заставы. – Приготовления к торжественному вступлению в Москву. – Наполеон узнает об опустении Москвы. – Въезд его в Дорогомиловскую слободу. – Москва загорается. – Занятие Кремля. – Начало грабежа. – Въезд Наполеона в Кремль. – Пожар усиливается. – Наполеон уезжает в Петровский дворец. – Москва обращена в пепел и предана на расхищение. – Грабеж, убийства, святотатство. – Причины пожара. – Действия неприятельской следственной комиссии. – Опровержение приговора ее.

   Между тем как по выезде из Москвы Князь Кутузов стоял у Коломенской заставы, Наполеон был у Дорогомиловской, где он долго, и сначала в спокойном расположении духа, ходил взад и вперед, ожидая депутатов из Москвы, с мольбою о пощаде и городскими ключами. Перед ним лежал на траве большой план Москвы. Не видя появления депутатов, Наполеон неоднократно посылал узнавать о происходившем в столице и причинах, замедлявших прибытие к нему Московских властей. Отправленные в город офицеры, большей частью Поляки, останавливали всех, кого встречали, спрашивая: «Где начальство? Где Губернатор, Комендант?» Никто не мог дать им удовлетворительного ответа. Напрасно блуждали они по бесчисленным улицам, не смея возвратиться к своему повелителю, не исполнив его воли. Наконец Наполеон приказал Государственному Секретарю Дарю ехать в Москву и сказал ему: «Приведите ко мне бояр». Легко представить себе, с каким успехом Дарю исполнил данное ему поручение отыскать бояр! Беспрерывно возрастало смущение Наполеона, избалованного пышными встречами в Европейских столицах, волнуемого памятью прежних триумфов. Шаги его становились неровны; он оглядывался в разные стороны, останавливался, снимал перчатки и надевал их, вытащил из кармана платок, мял его и ошибкою клал в другой карман[318]. Более часа представлял он собою человека, у которого вдруг исчезает призрак, очаровывавший его, наполнявший его воображение самыми обольстительными мечтами. Обуявшее Наполеона недоумение распространилось и на окружавших его. Они стояли в молчании, ожидая развязки необыкновенного и для всех тем более неожиданного случая, что распоряжения к торжественному вступлению в Москву были сделаны еще с утра. Маршал Мортье был назначен Губернатором столицы, Генерал Дюропель Комендантом, бывший прежде в России Французским консулом, Лессепс – Интендантом, или правителем Московской губернии. Для воспрепятствования своим голодным солдатам грабить Наполеон велел двум конным бригадам протянуть цепь вдоль Москвы-реки и никого не впускать в город. Понятовский получил приказание остановиться с корпусом у Калужской заставы, Вице-Король у Пресненской и Тверской, а остальные войска, гвардия и корпуса Нея и Даву, прибыв к Дорогомиловской заставе, готовились к церемониальному маршу, чистились и одевались во всю парадную форму. Следующая прокламация была напечатана для обнародования по вступлении в Москву: «Войска Е. В. Императора и Короля (то есть Бонапарта) заняли Москву. Жителям приказывается: 1) Донесть Коменданту Дюропелю о всех находящихся у них Русских военных, раненых и здоровых; 2) В течение суток объявить об имеющихся у них казенном имуществе, хлебе и вине; 3) Представить Коменданту всякого рода оружие, огнестрельное и белое, какое у них сохранилось. Мирные жители Москвы могут быть без всякого опасения насчет своей собственности и безопасности лиц, если они свято будут сообразоваться с содержанием настоящей прокламации».
   Объявление сие оставлено под спудом, по той весьма естественной причине, что не для кого было его обнародовать. Напрасны были приготовления к церемониальному параду, прокламация, ожидание Наполеона, что его встретят первенствующие чины и поднесут ему с покорностью ключи столицы. Москва не пошла к нему на поклоненье. Мюрат уже неоднократно доносил из авангарда, что он никого не встречает в городе. Наконец, по долгом искании, возвратились и посланные Наполеоном офицеры, ведя с собой несколько живших в Москве иностранцев. Депутация, долженствовавшая представлять Московские власти, состояла из десятка гувернеров и промышленников; в числе их был книгопродавец. К нему обратился Наполеон с вопросами. «Кто вы?» – «Француз, поселившийся в Москве». – «Следственно, мой подданный. Где Сенат?» – «Выехал». – «Губернатор?» – «Выехал». – «Где народ?» – «Нет его». – «Кто же здесь?» – «Никого». – «Быть не может!» – возразил Наполеон. «Клянусь вам честью», – было ему ответствовано. «Молчи», – сказал Наполеон и кончил разговор. Как на высотах Бельвиля и Монмартра с быстротою молнии разнеслась в наших рядах весть, что Париж покоряется Александру и Французы просят пощады, так во мгновение ока распространилось в неприятельской армии известие, что в Москве нет ни жителей, ни властей. Неожиданность дела поразила Французов громовым ударом. Рушились победные грезы, смолкла общая радость и обратилась в уныние, а потом в ропот, повлекший за собой ослушание, своевольство, грабеж. С негодованием выслушав приведенных к нему из Москвы иностранцев, Наполеон отвернулся от них, велел подвесть себе лошадь, скомандовал близ стоявшим войскам: «Вперед!» – и в голове конницы въехал в Москву. Миновав Новинскую часть и приблизясь к берегу Москвы-реки, он остановился на правой стороне улицы, на береговом косогоре, и сошел с лошади. В Дорогомиловской слободе, по всем проулкам, расставили караулы с пушками. Скоро в Замоскворечье, в четырех местах, показался дым, а потом поднялось пламя, предвестник того пожара, которому летописи веков не представляют подобного. Наполеон расположился на ночлег в обывательском доме, в Дорогомиловской ямской слободе, где жителей, кроме четырех дворников, никого не было.
   Между тем Мортье, с частью гвардии, занял Кремль и делал приготовления к приезду Наполеона, принимая также все меры предосторожности для его безопасного там пребывания. Весь народ до последнего Русского был выгнан из Кремля. Несколько проживавших в Москве Французских бродяг уверили придворных и гвардейцев Наполеона, что в Кремле зарыта большая часть церковных сокровищ, которые наше Правительство будто бы не успело вывезти. Тотчас кинулись Французы отыскивать богатства, обшаривать дворцы, подвалы, чердаки. Не находя добычи, начали они допрашивать остававшихся во дворце сторожей. Несчастные были мучимы побоями и сажаемы окованные под стражу, за то, что не хотели показать, где зарыты мнимые сокровища. Один Поляк, не зная, как утолить мщение свое к Русским, рвал бархат с Царского трона[319]. Отыскали типографию, наскоро напечатали на Французском и Польском языках объявление и отправили его с курьерами во все концы подвластных Наполеону стран. Оно было следующего содержания: «Большое сражение 7-го числа поставило Русских в невозможность защищать Москву, и они оставили столицу. Теперь половина четвертого, Победоносная армия только что вступила в столицу, куда Его Величество Император Наполеон прибыл в сию минуту с своей главной квартирой».
   До наступления темноты в городе сохранялся некоторый вид порядка. Жители не показывались на улицах и прятались в домах; Французы бродили, сами не зная куда. Но когда пала ночь, насилия сделались повсеместны.
   Войска входили в разные заставы, без вожатых и квартирьеров. Генералы и офицеры оставляли команды, выбирая сами себе помещение. Целые полки произвольно занимали несколько домов, другие становились биваками на улицах. Изнуренные недостатком пищи и усталостью, неприятели врывались в дома и, утолив голод и жажду, предавались всем порывам необузданных страстей. Офицеры подавали пример своим подчиненным; многие жители, не успевшие выйти из Москвы днем, пробирались ночью к заставам. Неприятель останавливал их, отбирал пожитки, обувь, хлеб. Ночью запылал Москотильный ряд и в Китай-городе распространился пожар, послуживший для неприятельских войск сигналом пуститься на грабеж всей Москвы.
   Переночевав в ямской и не дождавшись там депутации, на другой день, 5 Сентября, поутру в 11-м часу, поехал Наполеон в город. Арбат был совершенно пуст. Единственные лица, которые видел он на этой большой улице, мелькнули в окне Арбатской аптеки, содержатель ее с семьею и раненый Французский генерал, поставленный к ним накануне постоем. Окинув их быстро глазами, Наполеон продолжал путь. Он ехал на маленькой арабской лошади, в сером сюртуке, без всякого знака отличия. Впереди, на расстоянии саженей ста, ехало два эскадрона конной гвардии. Свита Наполеона была многочисленна; посреди ее находились трое Русских пленных: лекарь Черниговского пехотного полка Рудзинский, чиновник Министерства Финансов Корбелецкий и ратник Московского ополчения. Пленные рассказывают, что на лице Наполеона изображалось негодование. Оно возрастало оттого, что в виду его, по обеим сторонам Арбатской улицы, показывались вдали пожары. Сделав несметные приготовления к войне, Наполеон вгнездил в ум одну только мысль: «Войду в Москву, во что бы то ни стало буду в Москве!» – и единственно для того, чтобы, очутившись в Москве, на первом шагу раскаиваться, зачем он к ней устремлялся! Наполеон сошел с лошади в Кремле и, посмотря на его стены, сказал: «Вот эти гордые стены!» Едва вступил Наполеон в чертоги Царей наших, как запылали Гостиный двор и Каретный ряд.
   К вечеру оказавшийся в разных местах огонь, при поднявшемся вдруг порывистом ветре, соединился в один огромный, неизмеримый пожар. В полночь вокруг всего Кремля ничего не было видно, кроме извивавшегося в воздухе под облаками пламени. Среди противоположной борьбы стихий, ветра с огнем, настали ужасы природы, и всепожирающее пламя, сквозь черные тучи клубящегося дыма, устремлялось на поглощение Кремлевского дворца, оскверненного присутствием пришлеца. Со вступлением Наполеона в Кремль огонь еще более ожесточался и истреблял все, что могло служить пищей или добычей врагам. Ночью с 3-го на 4-е число пожар достиг высочайшей степени и нарушил равновесие атмосферы. Рассвирепевший вихрь носил во все стороны горящие головни и пламень. Огонь лился с церквей на дома, с домов на церкви. Буря и огонь рвали кресты с храмов Божиих. Растопленные металлы текли по улицам, как лава. На Москве-реке горели мосты и суда. Гибли сокровища наук и художеств, запасы торговли и промышленности, памятники искусств и изобретения роскоши, горели общественные здания, древние палаты Царей, Патриархов, Святителей, разрушались жилища мирных граждан, пылали храмы Господни! Остатки веков минувших и произведения времен новейших, гробы праотцев и колыбели настоящего поколения – все было пожираемо огнем; неприкосновенными остались только честь и свобода Государственные! Неприятели и Русские, очевидцы пожара, уподобляли Москву огненному морю, вздымаемому бушующими ветрами. Яркий свет, разливавшийся в окна дворца, неоднократно прерывал сон Наполеона. Он выходил на балкон, смотреть на сверкавшие волны. Пораженный зрелищем столицы, тонувшей в огне, он взывал: «Москвы нет более! Я лишился награды, обещанной войскам!…Русские сами зажигают!…Какая чрезвычайная решительность! Что за люди? Это Скифы!» Вся армия неприятельская разделяла изумление своего вождя[320]. Палящий жар согнал Наполеона с балкона; он не мог даже стоять у окон: стекла трещали и лопались. Головни начали падать на Кремль; несколько раз загорался арсенал. Лично для Наполеона опасность ежеминутно умножалась, тем более что патронные ящики гвардейской артиллерии, расположенные на Кремлевских площадях, подвержены были взрывам. Гвардия стала в ружье. Бывшие с Наполеоном, Вице-Король, и командовавшие гвардией Лефевр и Бессьер, упрашивали его выехать из Кремля за город. Он долго не соглашался и наконец приказал своему наперснику, Бертье, взойти на Кремлевскую стену и ближе обозреть пожар. От жестоких порывов ветра и редкости воздуха Бертье едва устоял на стене и поспешно возвратился донести, что все находившиеся в Кремле подвергаются неминуемой опасности сгореть живьем. Выслушав его, Наполеон все еще не хотел выехать из Кремля, доколе Бертье не убедил его в необходимости удалиться, сказав: «Если Кутузов вознамерится атаковать стоящие около Москвы войска, то Ваше Величество будете отрезаны от армии огнем»[321]. Тогда только решился Наполеон переехать в Петровский дворец. 4 Сентября, в два часа пополудни, он отправился из Кремля, оставя там для содержания караулов один батальон гвардии. Он не мог следовать ближайшей дорогой по Тверской, потому что и эта часть города горела. С оглушающим треском обрушивались кровли, падали стены, горевшие бревна и доски; в разные стороны летали железные листы с крыш. Пламя крутилось в воздухе над головой Наполеона; пылающие бревна и раскаленные кучи кирпичей преграждали ему дорогу. Он шел по огненной земле, под огненным небом, среди огненных стен. Видя невозможность бороться с стихией, он воротился и принужден был избрать дорогу, по которой входил в город. Вся окружавшая Наполеона толпа, перебираясь через огненный лабиринт, добралась наконец до Арбатской части и Дорогомиловской ямской слободы, откуда поехала вправо, вверх по Москве-реке, на плавучий мост при Хорошеве, а потом мимо кладбища Ваганькова открытым полем. В Петровском дворце жил Наполеон четыре дня, а между тем несчастная Москва была позорищем неслыханных злодейств. С прежней лютостью свирепствовали пожары до 7 Сентября и начали утихать 8-го числа. Посреди пламени совершались разбои, душегубство, поругание церквей. Не пощажены ни пол, ни возраст, ни невинность, ни святыня. Грабеж и пожар шли в уровень. В неприятельской армии исчезли узы повиновения; корысть соединяла генерала с простым солдатом[322]. Вооруженные мечом и пламенем, упоенные крепкими напитками и злобой, неприятели бегали по длинным улицам, пустырям и осиротевшим домам, стреляли в здания и окна, губили все тяжелое, уносили все драгоценное и легкое. Обагренные кровью, с ружьями в руках и махая обнаженными тесаками и саблями, они нападали на жителей, терзали их, отнимали последнее достояние, даже кресты, возлагаемые при крещении, оценяя в них только золото. Огнем, бурей, грабительством разрозненные члены семейств отыскивали и не находили друг друга. Отцы и матери кидались в пламя для спасения погибавших детей и сами сгорали. Жалостные вопли их заглушались завыванием вихря и обрушивавшимися домами. Трепетавшие от ужаса, изнемогавшие от голода, ран, пламени, задыхавшиеся от дыма, осыпаемые искрами и головнями, жители спасались из одного места в другое, отыскивая приют. Не обретая пристанища под заревом раскаленного неба, Москвичи, перенося одинаковую участь, встречались там, куда редко, может быть, никогда не заносили ноги. Солодовенные овины, погреба, подвалы были ими наполнены, но и в сих убежищах только на короткое время могли они предостеречь себя от огня и меча неприятелей, которых страшились, как лютых зверей[323]. Во всяком другом положении жизни, сколь ни тягостно было бы оно, можно найти облегчение и отраду в советах, помощи и утешении ближних, но наши соотечественники не имели и этого облегчения. Невозможно было найти его там, где все страдали. Неприятели, открывая сокровенные убежища, вытаскивали оттуда Русских силой, водили их во внутренность пылавшего города, по обгорелым домам и церквам и заставляли показывать богатейшие. Дорожа уцелевшими от огня остатками ценных вещей, с не меньшей алчностью кидались они на продовольственные запасы, потому что мучились смертельным голодом. Последний кусок хлеба вырывали они у жителей, навьючивали их рожью, мукой, овсом, картофелем, капустой, похищенными вещами, принуждая их переносить тяжести с одного места на другое, по мере того как дома делались добычей пламени. Как животных, впрягали они жителей в повозки, сопровождая каждый шаг ударами.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 [49] 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация