А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Описание Отечественной войны в 1812 году" (страница 48)

   Настало 1 Сентября, день, предшествовавший пленению столицы. От раннего утра видели в Москве сооружение укреплений близ Поклонной горы, скопление у Дорогомиловской заставы войск, коими покрывалась вся окрестность; наконец, при закате солнца, зажглись бивачные огни. Народ не сомневался в близком сражении. Тысячи спешили в арсенал за оружием. В тот день его раздавали даром. Кто не хотел идти в арсенал, отдавал последние деньги за оружие, продававшееся чрезвычайно высокой ценой. Августин совершал литургию в Успенском Соборе. Во время служения он проливал слезы, вместе со всеми предстоявшими. Собор был полон молельщиков и рыдания. Обрекаясь умереть за родину, многие напутствовали себя приобщением Святых Тайн. Духовенство готовилось, с хоругвями и иконами, идти на Три Горы, куда стекались для защиты Москвы, вооруженные кто чем мог, ружьями, пиками, топорами, крича в один голос: «Да здравствует батюшка Александр Павлович!»[311] К вечеру на сборном месте было уже множество народа, ожидавшего там Графа Ростопчина и Преосвященного. Другие толпы теснились около подворья Архиерейского, говоря, что неприятель уже вступает в Москву. В таком положении была верная Москва, когда в 8 часов Графу Ростопчину вручили следующее письмо от Князя Кутузова, отправленное после военного совета в Филях: «Неприятель, отделив колонны свои на Звенигород и Боровск, и невыгодное здешнее местоположение вынуждают меня с горестью Москву оставить. Армия идет на Рязанскую дорогу. Посему покорно прошу вас прислать мне с сим же адъютантом моим Монтрезором сколько можно более полицейских офицеров, которые могли бы армию проводить чрез разные дороги на Рязанскую».
   Исполнив поведение Фельдмаршала, Граф Ростопчин приказал всем воинским командам и ведомствам выступать из Москвы, сняв предварительно караулы, что было сделано в 4-м часу пополуночи. Все подводы, какие только можно было найти, употребили для отвоза больных и раненых. Полиции и пожарной команде с трубами велено отправиться во Владимир. Посланы чиновники разбивать бочки с вином на винном дворе и жечь на Москве-реке все барки с частным и казенным имуществом, которые не успеют уйти до вступления неприятеля. Тогда же, среди темноты осенней ночи, Августин взял из Успенского Собора Владимирскую Богоматерь, а из часовни от Воскресенских ворот Иверскую и уехал из города. Вокруг столицы пылали села, деревни, биваки. Огромное зарево разливалось во мраке. По Владимирской дороге тянулись обозы и раненые, толпились пешие и конные. По ней ехал Архипастырь и слышал укоризны от встречавшихся крестьян за оставление паствы, подобно наемнику. То был патриотический ропот Русских: силу и могущество Государства полагали они в Москве. «Когда уж не устояла Москва, – говорили православные, – где устоять России!»

   Оставление Москвы

   Вступление войск в Москву. – Смятение в улицах. – Благонравие народа. – Войско и народ выходят за город. – Князь Кутузов у Коломенской заставы. – Затруднительное положение арьергарда. – Отправление Акинфова переговорщиком. – Разговор с ним Мюрата. – Условие, заключенное с неприятелем. – Москва открывается перед взорами Наполеона. – Он подъезжает к Дорогомиловской заставе. – Дополнение к условию о прекращении военных действий. – Неприятель вступает в Москву. – Народ встречает его в Кремле выстрелами. – Смелые действия Милорадовича. – Движение отряда Винценгероде. – Покинутые в Москве снаряды, оружие, доспехи воинские. – Число оставшихся в Москве раненых и жителей.

   До зари, 2 Сентября, в понедельник, обозы и артиллерия вступили в Дорогомиловскую заставу; на рассвете последовали за ними пехота и конница. «Идем в обход», – говорили солдаты. Помышляя о новой встрече с неприятелем, они не знали, что в тот день назначалось не испытание мужеству их на поле ратном, но скорбное испытание любви к Отечеству. Часу в 8-м поутру Фельдмаршал, спокойный, величавый, въехал верхом в город, куда ночью без позволения никто не мог из лагеря отлучаться. Стоявшим у заставы жителям Князь Кутузов сказал: «Головой ручаюсь, что неприятель погибнет в Москве». За заставой, оборотясь к своей свите, Князь Кутузов спросил: «Кто из вас знает Москву?» Вызвался любимый его ординарец, Князь Голицын, и по приказанию Фельдмаршала провел его по бульварам до Яузского моста, такими улицами, где почти никого не было.
   Ранее обыкновенного начал сходиться народ на улицах и площадях, особенно там, где проходила армия; прочие части города уподоблялись пустыне: на них не видно было ни души. Войска скоро узнали настоящую цель движения, шли в глубоком молчании, не теряли духа, не роптали, но на лицах заметно было огорчение, в рядах отзывался тихий, унылый говор. Жители смотрели на полки безмолвно, а иные укоряли их, зачем они не отразили неприятеля. Многие из простолюдинов сомневались, что неприятель идет вслед за нами. Надобно было убеждать их в истине честным словом, даже клятвой. Удостоверясь в справедливости наших слов, каждый спешил уходить. Недостаток в лошадях был общий. Ни за какие деньги нельзя было нанять их. Целые семейства бродили по улицам, спрашивая: в которую сторону безопаснее направить путь? Суетились, бегали, сами не зная куда, потому что предварительно не было повещено об оставлении города. Старались уносить с собой свое лучшее имущество и второпях, вместо вещей ценных, брали вещи, ничего не стоящие. Упрямство некоторых москвичей отвергать приближение неприятеля простиралось до того, что верили небылицам. За несколько дней разнеслись слухи о прибытии в Петербург и движении к Москве английского вспомогательного корпуса. Слухи сии до такой степени усилились, что при вступлении первых неприятельских войск в московскую заставу были слышны голоса: «Вот Англичане! Они идут выручать нас».
   Большая часть лавок и магазинов были заперты; в остальных укладывали товары, заколачивали их в ящики, вязали в тюки, зарывали в землю. Почти все дома стояли опустелые; иные отворенные настежь, что подавало повод к шалостям, которых было, однако же, мало. Вообще, за немногими исключениями, неизбежными в подобных обстоятельствах, никакое бесчиние не нарушало общественного спокойствия во время прохода армии Москвы. Горестные часы сии были истинным торжеством блогонравия Русского народа. Вообразите обширнейший город в Европе, где не было тогда ни караулов, ни властей, и посреди его народ, ожидавший всех ужасов от кровожадного неприятеля. И никто не предавался грабежу или своеволию; толпились в церквах, становились по улицам на колени перед образами. Наступило время обедни, и хотя не раздавался благовест, однако же в немногих церквах не было молящихся. Генералы и офицеры, заливаясь слезами, принимали во храмах благословение духовенства. Священник Николоямской церкви (Петр Платонов), мимо коей шла одна колонна, стоял на паперти, в облачении, с иконой Святого Николая, напрестольным крестом и с зажженными свечами. Он окроплял святой водой войско, осенявшее себя знамением креста и с жаждой ловившее капли святой воды. Солдаты громко взывали: «Враг наш погиб, а не мы!»
   У Яузского моста, по которому, как через дефилею, надлежало проходить войскам, теснота была неизбежна, тут Граф Ростопчин встретил Князя Кутузова, начал что-то говорить ему. Фельдмаршал не отвечал ни слова и приказал скорее очищать мост. Отсюда до Коломенской заставы движение народа и всякого рода тяжестей смещалось с движением полков, отчего произошли неминуемые беспорядки, разломано несколько кабаков и лавок, народ русский пьет одинаково и с горя, и с радости. Восстановили, как могли, порядок; город все более и более очищался. Миновав Коломенскую заставу, Граф Ростопчин сказал: «Занавес опустился; моя роль сыграна». У этой заставы, близ Старообрядческого кладбища, остановился Князь Кутузов, сошел с лошади и сел на дрожки, обращенные к Москве. Погруженный в глубокую думу, облокотясь головой на руку, смотрел он на златоглавую столицу, как будто прислушивался к последнему ее воздыханию. Войско становилось для привала по обеим сторонам дороги. От сонмов шедшего народа и теснившихся экипажей и повозок пыль вилась столбом и застилала лучи догоравшего солнца. Москва уходила от Москвы. Здесь старцы, согбенные летами, брели спотыкаясь; там родители, обремененные ношею детей и самого необходимого имущества, торопились уходить от лютого врага. Стороны дороги покрыты были толпами скитальцев, не знавших к отраде своей ничего, кроме слез и рыданий. Дети, затерявшие родителей, отыскивали отцов и матерей. Вокруг Фельдмаршала часто слышны были восклицания: «Что с нами станется? Куда идем? Куда он нас завел?» Но Князь Кутузов был неподвижен, как будто ничего не видя и не слыша; он ожидал известия от Милорадовича о том, что делалось в арьергарде. Первый приехавший от Милорадовича адъютант донес, что он будет драться, если Мюрат не примет сделанных ему предложений, и просит о подкреплении. Через четверть часа пришло из арьергарда другое донесение, о выговоренных у неприятеля условиях, которыми обеспечивалось движение нашего арьергарда. Князь Кутузов велел армии продолжать марш к Панкам, куда и сам отправился.
   Возвратимся к Милорадовичу. Накануне вечером, после окончания военного совета в Филях, Фельдмаршал приказал ему по возможности задерживать неприятеля и тем дать время войскам и казенным и частным обозам выйти из города. «Если нужно, – писал ему Кутузов, – почтите видом сражения древние стены Москвы». Тогда же послано к Милорадовичу, для доставления к Бертье, подписанное Полковником Кайсаровым, французское письмо, в коем, по принятому на войне обыкновению, наши больные и раненые в Москве поручались неприятелю. Утро 2 Сентября застало Милорадовича у Фарфоровых заводов, в 10 верстах от Москвы. Когда французы двинулись вперед, он начал отступать медленно и в полдень пришел к Поклонной горе. Неприятельские колонны потянулись в обход нашего арьергарда, угрожая отрезать его от столицы. Тогда донесли Милорадовичу, что артиллерия и обозы так сперлись на Дорогомиловском мосту и в улицах, что стоят недвижимы. Одни предлагали Милорадовичу завязать дело; другие идти скорее назад. Такими средствами не была бы достигнута главная цель, состоявшая в выигрыше времени. Пока арьергард стал бы сражаться или отступать, обошедший его неприятель мог ворваться в Москву, завладеть обозами, стеснившимися в улицах, и отрезать его. Милорадович не принял ни одного из предложенных мнений, но потребовал офицера, умевшего свободно объясняться на французском языке.
   Явился лейб-гусарского полка Штабс-Ротмистр Акинфов. Ему велено отвезти к Мюрату присланное накануне письмо о пощаде раненых и сказать, что если французы хотят занять Москву невредимой, то не должны наступать быстро и дать нам спокойно выйти из нее со всей артиллерией и обозами; иначе Милорадович перед Москвой и в улицах будет сражаться до последнего человека и вместо Москвы оставит одни развалины. Милорадович послал офицеров в город, для приведения в устройство спершихся обозов, а Паскевичу велел стать у Дорогомиловского моста, с 26-й дивизией, имевшей под ружьем не более 1200 человек. При них не было артиллерии, потому что ее заблаговременно отправили в Москву.
   Акинфов отправился в неприятельскую армию. По сигналу трубача подъехал к нему полковник 1-го Французского конноегерского полка, провел его сперва к командовавшему аванпостами Генералу Себастиани, а потом к Мюрату. Проехав 5 кавалерийских полков, стоявших развернутым фронтом впереди пехоты, наш парламентер увидел Мюрата, в блестящей одежде и с многочисленной свитой. Завидя его, Мюрат приподнял свою шляпу, вышитую золотом и украшенную перьями, велел окружавшим его удалиться и, положа руку на шею лошади Акинфова, сказал: «С чем приехали вы ко мне?» Вручив Мюрату письмо о покровительстве раненых, Акинфов передал ему слова Милорадовича, что он вступит в сражение и не оставит в Москве камня на камне, если французы будут напирать и не остановят тотчас движения своих колонн, из коих одна была уже в самом близком расстоянии от Калужской заставы. На письмо Мюрат отвечал: «Напрасно поручать больных призору нашему; мы не имеем обычая смотреть на пленных как на неприятелей». На вторую статью, касательно приказания остановить движение колонн, Мюрат отозвался неимением власти удовлетворить желание Милорадовича, не испрося предварительно разрешения от Наполеона, к которому и отправил Акинфова, в сопровождении своего адъютанта. Проехав шагов с 200, по направлению, где предполагал найти Наполеона, Акинфов был остановлен другим адъютантом, воротившим его назад. «Желая сохранить Москву, – сказал ему Мюрат, – соглашаюсь на предложение Генерала Милорадовича и пойду так тихо, как вам угодно, с тем чтобы Москва занята была нами сегодня же». Получив заверение в оставлении Москвы русскими в тот же день, Мюрат послал к передовым войскам приказание остановиться и прекратить завязавшуюся перестрелку. Потом он спросил Акинфова: «Знаете ли вы Москву?» – «Я уроженец Московский», – было ему ответствовано. «Итак, – продолжал Мюрат, – прошу вас сказать жителям, чтобы они оставались спокойны. Им не сделают никакого вреда и не возьмут с них контрибуции; мы всячески будем заботиться об их безопасности. Да не оставлена ли Москва жителями? Где Граф Ростопчин?» – «Бывши беспрестанно в авангарде, – отвечал Акинфов, – я ничего не знаю о Москве и Графе Ростопчине». – «Где император Александр?» – «Не знаю». – «Где Великий Князь Константин Павлович?» – «Не знаю». – «Я уважаю вашего Императора, – сказал Мюрат, – а с Великим Князем дружен и очень сожалею, что обстоятельства заставили нас воевать. Тяжелая война!» – «Мы деремся за Отечество, – сказал Акинфов, – и не примечаем трудностей похода». – «Почему не заключить мира?» – спросил Мюрат. «Ни одна из воюющих армий еще не разбита, – отвечал Акинфов, – и не может похвалиться совершенной победою». Мюрат улыбнулся, сказал, что пора мириться, и предложил переговорщику завтрак, которого тот не принял. Потом он повторил уверение, что будет заботиться о сохранении Москвы, и в заключение сказал: «Если соглашаюсь на предложения Генерала Милорадовича, то единственно из особенного к нему уважения». В сопровождении того же конноегерского полковника поехал Акинфов назад и настиг Милорадовича у Яузы. Выслушав посланного, Милорадович сказал: «Видно, Французы рады занять Москву; возвратитесь к Мюрату и в дополнение условия предложите перемирие до 7 часов следующего утра, чтобы обозы и отсталые успели вьйти из Москвы; в противном случае остаюсь я при первом мнении и буду драться в Москве»[312]. По мере отступления Милорадовича с Поклонной горы к Москве подвигались за ним неприятели. Наполеон на рассвете отправился с ночлега к армии, находившейся в полном движении. В 10 часов утра он прибыл на лежащую в правой стороне от большой дороги дачу, не доезжая Москвы 12 верст. Тут встречен он был Мюратом; пошел с ним влево на особый подле церкви двор и там расхаживал более часа. Один из находившихся при нем статских чиновников расспрашивал взятых в плен крестьянина и ратника об окрестных местоположениях и Воробьевых горах и со слов их делал отметки на карте. После продолжительного разговора Мюрат отправился вперед, а Наполеон, отобедав, последовал за ним. Он ехал тихо, соблюдая всевозможные предосторожности. Бывшие на пути леса и овраги приказывал он осматривать, и сам, с возвышений, делал обозрения. Наполеону осталось подняться на Поклонную гору, скрывавшую от него столицу. Передовые всадники въехали на нее; раздались восклицания: «Москва! Москва!» Русским не трудно вообразить, какие чувствования в эту минуту наполняли врагов. Стоит только мысленно перенестись в то время, когда Александр привел нас на высоты между Бонди и Кле, откуда увидели мы впервые Монмартр и башни Парижа! Прибыл на Поклонную гору и Наполеон, предварительно, в некотором расстоянии от нее, извещенным Мюратом о соглашении, заключенном с Милорадовичем. Он утвердил условие. Увидя Москву, Наполеон радостно воскликнул: «Наконец-то мы взяли этот великий город!». Помолчав и насытясь созерцанием добычи, он присовокупил: «Время пришло!» Он сошел с лошади, рассматривал карту и в зрительную трубу глядел на окрестности и стоявшие там войска. Пробыв долго в сем положении и не видя депутатов из Москвы, он приказал сделать сигнальный выстрел, по которому авангарды всех корпусов должны были тронуться. Раздался гул орудия. Мюрат пошел к Дорогомиловской заставе, Понятовский к Калужской, Вице-Король к Пречистенской и Тверской. За авангардами двинулись корпуса. Свет померк от поднявшейся столбом пыли, и среди облаков ее понесся Наполеон к Москве. Через несколько минут очутился он у Дорогомиловской заставы, сошел с лошади и остановился на левой стороне дороги, у Камер-Коллежского вала.
   Прежде Наполеона прибыл к заставе Мюрат, тут к нему снова явился Акинфов с предложением: не начинать военных действий до следующего утра. Мюрат ласково принял переговорщика и согласился беспрекословно на предложение, но с условием: останавливать все обозы, не принадлежащие русской армии. Потом спросил он: «Сообщил ли Акинфов московским жителям, что они могут быть спокойны насчет своей безопасности?» Авангард Мюрата входил в Москву, смешавшись с казаками нашего арьергарда. В голове был 10-й Польский полк Уминского; за ним Прусские уланы Майора Вертера, Виртембергские конные егеря, 4 полка Французской легкой конницы и конная артиллерия. Войскам велено было соблюдать строжайший порядок и ни под каким видом не слезать с лошадей. В Новинской части не встретили они ни одного человека; то же опустение было на Арбате. Тут наехали на двух иностранцев и взяли их проводниками, поминутно спрашивая: «Где жители? Где местные начальства?» От сих иностранцев узнали неприятели о выезде из Москвы дворян, духовенства, купцов, чиновников и что в городе, кроме весьма малого числа простого народа, никого не осталось. Удивление неприятелей увеличивалось на каждом шагу, по мере того как по безлюдному городу подъезжали они к Кремлю.
   Народ, не знавший об уступлении Москвы и готовившийся отразить неприятелей, убедился наконец собственными глазами, что враги вступили внутрь города. Кипя любовью к Отечеству, верный народ побежал в арсенал. Человек 500 вооружились остававшимся там оружием и заняли Никольские ворота и пути, ведущие к соборам и чертогам Царским. Едва Мюрат въехал в Кремль – это было в половине пятого часа, как по нему сделан выстрел. В то же мгновение ратник Московского ополчения бросился на одного польского офицера, вероятно, приняв его, по богатому мундиру, за генерала, может быть и за самого Бонапарта, и убил врага, прежде нежели могли ему воспрепятствовать. К сожалению, неизвестно имя нового Курция, тут же окончившего жизнь под ударами врагов. Французы пошли к арсеналу, полному народом, встретившим их ружейными выстрелами. По приказанию Мюрата поставили пушку и тремя выстрелами разогнали толпу. Один крестьянин кинулся на офицера, бывшего при орудии, раздробил ему прикладом череп и рвал его лицо зубами. Настала гробовая тишина. Разъезды неприятельские пошли во все концы города.
   Во время вступления неприятельского в Москву арьергард наш выходил из нее безвредно. Обеспечив шествие вверенных ему войск, Милорадович выехал за город и увидел влево двух Польских уланов, а за ними конницу, тянувшуюся наперерез Рязанской дороги. При Милорадовиче не было в ту минуту ни адъютантов, ни ординарцев: иные уехали с приказаниями, другие отстали за утомлением лошадей. Милорадович поскакал к польским уланам. Удивленные появлением русского Генерала, они остановились и на вопрос «Кто ими командует?» почтительно отвечали, что начальник их Генерал Себастиани, едущий вслед за ними. Милорадович, в сопровождении подъехавших к нему между тем офицеров его штаба, понесся по направлению, где должен был встретить французов. Первого увидел он
   Себастиани, который был с ним коротко знаком в Бухаресте, и радостно вскричал: «Здравствуйте, дорогой Милорадович!» – «Не столь прекрасный день, как в Бухаресте», – отвечал Милорадович. «Вы поступаете вопреки народного права. Я условился с Неаполитанским Королем о свободном выходе арьергарда из города, а ваши войска уже заслоняют дорогу». – «Я не получил от Короля никакого уведомления, – отвечал Себастиани, – но, зная вас, верю вашему слову». Он приказал дивизии остановиться параллельно Рязанской дороге, по которой свободно прошли последние войска арьергарда и обозы. Смотря на них, Себастиани сказал Милорадовичу: «Признайтесь, что мы предобрые люди. Все это могло быть наше». – «Ошибаетесь, – отвечал Милорадович, – вы не взяли бы этого иначе, как перешагнув через мой труп, а сто тысяч, которые там, – указывая в направлении, где находилась наша армия, – отмстили бы за мою смерть»![313]
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 [48] 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация