А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Описание Отечественной войны в 1812 году" (страница 37)

   Уже накануне авангард его, два дня не тревоживший Русской армии, подошел к Соловьеву, когда мосты были сняты и последние казаки переходили вброд через Днепр. Французы бросились преследовать Донцов, но Платов удержал неприятеля батареями с левого берега Днепра. Французы приблизились в силах к реке, выдвинули батареи и под их прикрытием начали строить мосты. Платов отступил к Михалевке, где, после полудня 10 Августа, завязалось жаркое арьергардное дело, продолжавшееся до вечера. Неприятель был удержан. Следующий день прошел без кровопролития. Русские укрепляли позицию при Умольи, а Наполеон подвигал из Смоленска все корпуса своей главной армии. Даву, Ней, Жюно, гвардия и резервная кавалерия шли столбовой дорогой, Понятовский правее, Вице-Король от Духовщины к Дорогобужу. Движение Вице-Короля, угрожавшее обходом нашему правому крылу, побудило Барклая-де-Толли не принимать сражения в Умольи. Ночью, с 11 на 12 Августа, обе наши армии отступили к Дорогобужу, где Барклай-де-Толли и Князь Багратион провели все утро в обозрении местности. Она найдена слишком тесной. Начали исправлять недостатки позиции и укреплять ее. Намерение ожидать неприятеля и здесь вскоре отменено, когда получены донесения, что Французы начинают обходить фланги. Два дня армии продолжали отступление и 14-го остановились при Семлеве. Ночью, 13-го, по отступлении казаков, Мюрат вошел в Дорогобуж, опустелый, но несожженный. Французы бросились отыскивать съестные припасы и ничего не нашли в погребах и амбарах: все было вывезено жителями. Из мщения Французы зажгли Дорогобуж. Поелику неприятель не сильно теснил арьергард, войскам дано было отдохновение. Начальника Инженеров Трузсона и Генерал-Квартирмейстера Толя послали в Вязьму с приказанием: «отыскать и укрепить такую позицию, где 20– или 25-тысячный корпус мог бы держаться против неприятеля, между тем как, имея сей город в своей власти, армии могли бы в то же время действовать наступательно»[234]. В укрепленном лагере при Вязьме намеревались оставить Милорадовича, который должен был вскорости прибыть туда[235]. Итак, на сей раз Вязьма была назначена местом, где думали дать отпор. Барклай-де-Толли доносил Государю: «Кажется, теперь настала минута, где война может принять благоприятнейший вид, потому что неприятель, невзирая на его усилия соединить все силы, даже корпус Понятовского, который оставил Рогачев, Могилев и все пространство, им занимаемое, чтобы сблизиться с Наполеоном, слабеет на каждом шагу, по мере того как подается вперед, и в каждом сражении с нами. Напротив того, наши войска полкрепляются резервом, который Милорадович ведет к Вязьме. Теперь мое намерение поставить у этого города в позиции 20 или 25 000 человек и так ее укрепить, чтобы этот корпус был в состоянии удерживать превосходного неприятеля, чтобы с большей уверенностью можно было действовать наступательно. Этому до сих пор препятствовали важные причины: главнейшая та, что, доколе обе армии не были подкреплены резервами, они составляли почти единственную силу России против превосходного и хитрого неприятеля. Следовательно, надобно по возможности сохранять армии и не подвергать их поражению, чтобы действовать вопреки намерению неприятеля, который соединил все свои силы для решительного сражения. Дольше мы имели счастье достигать нашей цели, не теряя неприятеля из вида. Мы его удерживали на каждом шагу и, вероятно, этим принудим его разделить его силы. Итак, вот минута, где наше наступление должно начаться»[236].
   В скором времени возвратились из Вязьмы Трузсон и Толь, с донесением, что от Семлева до Вязьмы и близ нее нигде нет позиции, все места лесисты, горы покрыты кустами. Они присовокупили, что в 10 верстах за Вязьмой, по большой Московской дороге, есть довольно выгодная позиция, которая, посредством нескольких редутов, может быть укреплена[237]. Известие сие было тем неблагоприятнее, что приходилось отступать и от Вязьмы, города, по своему положению весьма важного в военном отношении, потому что при нем сходятся дороги из Белого и Калуги, северной и полуденной России. 15 Августа обе армии соединились при Вязьме; арьергард перешел через Осму и имел кровопролитное дело. Все войска арьергарда и 52 орудия находились в действии и несколько раз обращали назад неприятеля, переходившего через Осму вброд. Платов тогда только отступил, когда к Французскому авангарду начали подходить значительные подкрепления. Наполеон ускорял движения своих корпусов, шедших за авангардом. Разгромление Русской армии становилось необходимостью для него: вокруг разгоралась народная война. По мере того как Наполеон подавался вперед, находил он край все более и более опустелым. Хотя нашествие неприятеля застало Смоленскую губернию врасплох, но жители, без всякого стороннего внушения, сделали все то, что могла произвесть самая горячая любовь к Отечеству. Без руководства и совета, добровольно и единодушно, народ решился не поддаваться врагам. Исполнение сей мысли было различно, но мысль у всех была одна: ничто не доставайся неприятелю и не иметь ему ни приюта, ни покоя! Каждый делал то, что умел. Одни, взяв с собою только самое нужное, что можно было уложить на телегу или унести на себе, и предав остальное имущество огню, отправились за армией или в соседние губернии; другие, ничего не истребляя, но оставя деревни пустыми, ушли в леса, построили шалаши и решились одни скрываться, другие защищаться, а отважнейшие сами нападать на злодеев. Никто не делал распоряжений о вооружении народа, а народ уже действовал, как кто умел. Пожары распространялись. Города и селения на столбовой дороге, из которых почти в каждом держался наш арьергард, были предаваемы пламени, или Русскими войсками, или неприятельскими, или самими жителями. Горели и окрестные волости, верст на 20, куда, для отыскания припасов, ходили Французские фуражиры и толпы бродяг, число коих увеличивалось ежедневно от недостатка в продовольствии. Весь осиротевший край предан был разорению.
   Идя среди огня и опустошения, Наполеон возымел нелепую мысль: предложить Императору о возвращении в занятые Французами города Губернаторов и властей. Этого мало. Он стал уверять Императора Александра в дружбе и уважении. К изъявлению таких притворных чувствований подал ему повод следующий случай. Для получения известий о взятом в плен Тучкове послали переговорщиком Поручика Орлова. Отправляя его обратно, Наполеон сам начал диктовать к Барклаю-де-Толли письмо, которое Бертье должен был подписать. Оно было следующего содержания: «Гвардии Офицер Орлов, присланный для узнания о Генерале Тучкове, ошибкою был направлен из авангарда в Смоленск, когда совершались движения армии, а потому его возвращают с нашей правой передовой цепи, идущей на Вязьму. Теперь он, вероятно, прибыл. Но я уже сообщил известие о Генерале Тучкове и отправил его письмо. Он здоров и поехал в Мец».
   Здесь Наполеон взял перо и написал сам все, чего следует далее: «При сем случае, возобновляю сделанное вам прежде предложение разменять пленных, учредить сообщения между воюющими армиями и определить правила, как поступать с переговорщиками. Его Величество с соболезнованием видит несчастья края и желал бы, чтобы Российский Император приказал Губернаторам оставаться на местах, где они могли бы пещись о жителях и имуществах и тем уменьшать зло, причиняемое войной. Такое обыкновение принято во всех войнах. Делая вам сие предложение, я исполняю обязанность, приятную для сердца моего Монарха. Я показывал то письмо Императору Наполеону, и он велел мне просить вас кланяться от него Императору Александру, если Его Величество при армии, или с первым отправляемым вами донесением. Скажите Государю, что ни случайности войны и никакое обстоятельство не могут изменить уважения и дружбы, питаемых к Нему Императором Наполеоном».
   16 Августа обе наши армии отошли от Вязьмы к Федоровскому, намереваясь на другой день продолжать отступление к Цареву Займищу, где найдена была позиция. Мюрат сильно напирал на арьергард, поступивший в тот день под начальство Коновницына, на место Платова. Он удержался перед Вязьмой до ночи. На следующее утро армия тронулась в Царево Займище; Коновницын отступил от Вязьмы. Небольшое число жителей, оставшихся в городе, раздавало войскам все припасы, какие еще у него находились, а потом, на рассвете, когда проходили последние полки арьергарда, жители зажгли город. Французская артиллерия, не имея возможности проехать улицами, между горящих домов, пошла в обход, вместе с пехотой и конницей. Отсталые пустились грабить Вязьму, в виду коей стоял Коновницын. Зявязалось опять упорное дело на несколько часов. К вечеру наши отступили и остановились в 18 верстах впереди Царева Займища. Во время арьергардного дела прибыл Наполеон в Вязьму, приказал тушить пожар, укрощать грабеж и потом поехал в авангард. Главная Французская армия расположилась у Вязьмы; на левом крыле Вице-Король, в селении Новом, на правом, по дороге из Сычевки, при селе Покровском, стал Понятовский.
   От Лубина до Царева Займища не удалось Французам ни разу оттеснить Русского арьергарда прежде времени, назначенного к нашему отступлению; ни одно орудие не потеряно, ни одна повозка не брошена. Для ночлега арьергард останавливался на местах привольных, между тем как Французский авангард должен был располагаться на ночь часто в местах безлесных и безводных. Боковые корпуса, Вице-Короля и Понятовского, без проводников и топографических карт, шли ощупью. Боясь, что колонны могут заблудиться, неприятели ставили по дороге конные ведеты вместо верстовых столбов, которые были нашими срубливаемы. В то время, когда Русские войска, подымаясь в поход с рассветом, при наступлении жары отдыхали, Французы, утомленные зноем при построении разоренных мостов, а потом сражением до ночи, приходили в изнурение. Фуражиры их нередко возвращались с пустыми руками, отчего возрастало бродяжничество. Полковые командиры и офицеры, видя, что с каждым шагом край становится безлюднее, брали, где могли, повозки и рогатый скот, так что, начиная от Смоленска, обозы составили толпы, почти столь же огромные, как и сама армия. Позади тянулись отсталые, безлошадные, раненые, больные. Для снискания приюта сворачивали в стороны и заблуждались на проселочных дорогах. В тылу армии происходили великие беспорядки; голодные бродяги нападали на товарищей своих, возвращавшихся с добычей. Особенно обувь износилась совершенно; многие шли босиком.
   Беспрестанное житье на биваках и утомительные марши не позволяли думать об опрятности.
   Отступление Русской армии представляло другое зрелище. Она отступала со всем населением окрестных мест, окруженная пожарами, истреблением. С обеих сторон выезжали на дороги обозы крестьянских телег и помещичьих экипажей. Поселяне и помещики искали защиты в соседстве армии. Иные брели за нею с простреленными членами. Горящие города и села, покинутые жилища все более и более возжигали огнь мщения в армии и народе. Духовенство ближних к дороге церквей, с иконами и хоругвями, окруженное частью своих прихожан, с поникшими и непокровенными главами, шло посреди полков, стройных, но безмолвных и печальных. Кто мог равнодушно смотреть на беспрерывные пожары, удаляющийся народ, храмы Божии, разрушаемые нечестием, Веру отцов своих поруганную, Россию, казавшуюся бессильной! Желание сражения сделалось столь же общим, пламенным в армии, как и во всей России. Помыслы и молитвы всех устремлены были к одному: положить конец отступлению, которое вело врагов в сердце Государства.
   В таком расположении духа пришли войска, 17 Августа, в Царево Займище. «Здесь, – доносил Главнокомандующий Государю, – стал я с обеими армиями в позиции и решился ожидать атаки неприятельской». Опять начали строить укрепления и готовиться к сражению, но войска не надеялись уже на близкую встречу с врагами. Поколебалась доверенность к Главнокомандующему, а разногласие его с Князем Багратионом, начавшееся со времени повторенных движений от Смоленска к Рудне, достигло высшей степени[238]. Впрочем, сражение не зависело уже от Барклая-де-Толли, ибо через несколько часов по вступлении армии в лагерь при Царевом Займище получено было известие о Высочайшем повелении: быть Князю Кутузову Главнокомандующим над всеми армиями, по скором его прибытии к войскам. На рескрипт, коим Император по сему случаю удостоил Барклая-де-Толли, он отвечал: «Всякий верноподданный и истинный слуга Государя и Отечества должен ощущать истинную радость, при известии о назначении нового Главнокомандующего всеми армиями, который уполномочен все действия вести к одной цели. Примите, Всемилостивейший Государь, выражение радости, которой я исполнен. Воссылаю мольбы, чтобы успех соответствовал намерениям Вашего Величества. Что касается до меня, то я ничего иного не желаю, как пожертвованием жизни доказать готовность мою служить Отечеству во всяком звании и достоинстве». Так кончилось главное начальство Барклая-де-Толли над первыми двумя армиями. Заключим описание времени его предводительства собственными его словами, писанными Государю, накануне прибытия Князя Кутузова: «Не намерен я теперь, когда наступают решительные минуты, распространяться о действиях армии, которая была мне вверена. Успех докажет: мог ли я сделать что-либо лучшее для спасения Государства? Если бы я руководим был слепым, безумным честолюбием, то, может быть, Ваше Императорское Величество изволили бы получать донесения о сражениях, и, невзирая на то, неприятель находился бы под стенами Москвы, не встретя достаточных сил, которые были бы в состоянии ему сопротивляться».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 [37] 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация